Ответ пришёл сразу.

Земля под ладонью дрогнула, а следом вся тяжесть моей силы вернулась ко мне, только помноженная на целую планету. Меня оторвало от земли и швырнуло через весь двор, прямо в беседку, которая теперь стояла на Аниных розах. Беседка устояла, всё-таки Папа Дверь своё дело знает, а вот розам досталось по полной.

Но это было ещё полбеды. Меня потащило дальше, и совсем не по двору. Мир вокруг поплыл, слои пошли один за другим, и я вдруг очень отчётливо почувствовал его край, тонкий и холодный, как кромка льда, за которой начинается чёрная вода. Земля выталкивала меня, как избавляются от застрявшей в горле кости, молча и всем телом.

Вот тебе, Сандр, и «Земля выкинет меня к хренам», накаркал на свою голову!

За краем лежала Многомерная, и что будет, если я туда вывалюсь, я знал прекрасно. Она только этого и ждёт. Захлопнет планету ещё раз, снаружи останусь я, а внутри все, кого я обещал беречь.

Я вцепился в этот мир, только держался не силой, её-то как раз и выталкивали, а своим телом, которое было рождено в этом мире. Это тело родилось на Земле, выросло на ней, сбивало об эту землю коленки и ело здешний хлеб, и его она не трогала. А на теле, на связках, которые я латал после драки, держалась и Душа Великого Охотника. Едва-едва, но держалась!

Сколько это длилось, мгновение или дольше, я не разобрал, но давление пропало. Я лежал в розах, смотрел в ночное небо, и в носу было мокро. Вытер под носом, и пальцы оказались в крови.

«Ты что сделал⁈»

Карамелька уже стояла надо мной, шерсть торчком, по шкуре бегут багровые линии, а жаром от неё несло, как от раскалённой печки.

— Постучался, — прохрипел я.

«Тебе не открыли, » — заметила кошка.

— Да я уж понял.

Она обнюхала мне лицо, фыркнула, и шерсть у неё постепенно улеглась.

«Злая она у тебя, » — сообщила Карамелька, оглянувшись на яблоню. — «На тебя тоже, но вообще злая. Как я, когда моих котят кто-то обидеть хочет.»

Я поднялся, доковылял обратно до яблони и снова посмотрел на неё. С неё облетела пара листьев, и теперь они лежали прямо на драгоценном пепле. Затупок меня убьёт! Сначала Аня за розы, потом медоед за листья, а то, что после них останется, доест Карамелька, чтобы добро не пропадало.

Хорошо хоть посмеяться ещё получается. Так, а что я сделал не так? Показал этому миру своё настоящее нутро, Душу Великого Охотника, вот что.

Навалился всем весом, показал Кодекс, открыл память тысяч сражений. Дэн, когда гостил у нас, ходил по Земле как атомный ледокол через льды, и планета его еле терпела. А тут я заявился к ней, хвастаясь, что я такой же крутой перец, только в местном теле. Вот она и приняла меня за чужую силу, которая лезет без спроса, и ответила соответственно.

Дорничев, похоже, обращался с ней совсем по-другому. Он к ней вообще не лез понапрасну, он на ней жил. И защищал!

Копал свою картошку, ворчал на урожай, рылся голыми руками в грязи, а потом вытирал их о комбинезон. Исида добавляла в картофельные поля Жизнь, он всё просчитывал-пересчитывал, и Земля знала и его самого, и его семью. И, кажется, искренне любила.

Я посмотрел на свои ладони, чистые, если не считать крови из носа. А ведь Великий Охотник за две жизни не посадил ни одной картошки!

Ну, когда-то же надо начинать.

Силу я убрал обратно в Океан. Загнал внутрь, под замок, как снимают на пороге грязные сапоги, прежде чем войти в чужой дом. Стало непривычно легко и как-то неуютно, будто вышел на улицу без штанов. Карамелька посмотрела на меня с подозрением и на всякий случай подошла поближе к яблоне.

Потом я встал на колени возле яблони и сунул руки в землю. На пепел я даже дышать боялся, поэтому засунул их рядом, в обычную рыхлую садовую землю. Земля была холодной и влажной, и сразу же набилось под ногти. Я засунул подальше мысли о немедленном маникюре и долго сидел так и никого не звал.

Что вообще говорят, когда приходят знакомиться? Я понятия не имел. С богами разговаривал, с демонами торговался, с Многомерной ругался до хрипоты, а вот с Землёй как-то не доводилось поболтать по душам. Хотя я здесь живу уже достаточно долго. Поэтому не стал изобретать велосипед и сказал как есть. Вслух, хоть Карамелька и так косилась на меня как на больного.

— Я здесь живу. Здесь мой дом, мои жёны и мои дети. Здесь я родился во второй раз, и уходить отсюда никуда не собираюсь. Человек, который тебя охранял, ушёл, забрав с собой того, кто свалился к тебе с неба, но тот обязательно вернётся. Мне нужна сила, чтобы его встретить, и взять её, кроме как у тебя, негде.

Ничего не произошло. Ветер прошёлся по листьям, Карамелька зевнула, где-то за оградой гавкнула собака. Земля у меня под руками оставалась просто землёй, холодной и мокрой.

Ага, а ты как думал, Сандр? Покаялся, ручки в землю засунул, и тебе сразу силу на блюдечке?

Хотя, если вспомнить те узлы в бою, собирались они очень медленно, рывками, один за другим. Мы с пришельцем за это время успели обменяться десятком ударов, а она только-только начала понимать, кого бить. Я ещё тогда, глядя на Дэна, думал, что молодому миру нужно время даже на знакомство. Может, она мне и отвечает. Просто я слушаю со своей скоростью, а она живёт куда медленнее.

А вот со временем у меня как раз есть где поиграть.

Я лёг прямо там, лицом к яблоне, не вынимая рук из земли. Карамелька подумала, вздохнула и улеглась рядом, привалившись горячим боком к моей спине.

«Если опять полетишь, я тебя поймаю, » — пообещала она. — «Зубами.»

— Спасибо, родная.

«Не за что. Просто рубашку жалко.»

Сон пришёл легко, куда легче, чем в первый раз. Цитадель встретила меня тем же залом, теми же статуями и креслом, только вино в бокале успело выдохнуться. Садиться я не стал. Подошёл к кристаллам и повернул время в обратную сторону.

Обычно я растягиваю здесь мгновение, чтобы успеть побольше. Теперь сделал наоборот: замедлил себя, и снаружи побежали минуты, а следом и часы, пока у меня внутри проходил один вдох. Рискованно, конечно, ведь тело осталось лежать во дворе, с кошкой под боком и пальцами в грядке, и всё, что случится с ним за ночь, я узнаю только потом. Но если Земля говорит медленно, то и слушать её придётся на её скорости.

Кристаллы долго оставались пустыми. Потом один потеплел, за ним второй. Свет пошёл по ним снизу, от основания колонн, будто поднимался из-под пола, оттуда, где во дворе лежали мои руки.

И Земля заговорила. Словами это назвать было нельзя, по крайней мере я их не понимал. Были картинки, тепло и тяжесть, и всё это само ложилось в кристаллы, словно она с самого начала знала, куда класть.

Сначала она показала свои шрамы. Костяной купол, когда-то сжимавший её со всех сторон, свежие дыры от порталов, через которые к ней лез каждый, кому не лень, и среди них я узнал пару своих собственных переходов. Слой за слоем чужие щиты, а под ними тонкие, сто раз чиненные линии, которые до сих пор держались.

Линии Дорничева я узнал по почерку, ровно так же он расписывался в воздухе, когда исчезал и появлялся в бою. Сейчас они висели, как провода после урагана. Одни ещё тянулись к чему-то и не находили, другие уже начали гаснуть. Чинить их было больше некому.

И тут я понял, что ей тоже… пусто и грустно. Так же, как Исиде, когда она прижимала ладонь к груди и говорила, что там ничего нет. У Исиды ушёл муж, а у Земли тот, кто тысячи лет чинил эти линии, и вместо него осталась тишина.

Потом картинки пошли такие, что смотреть стало по-настоящему интересно. Она показывала, как этими линиями пользоваться, давала посмотреть, как сила течёт по ним сама, без чужого напора, как собирается в узлы и где может выйти наружу. Где у неё тонко, а где толсто. Где под самыми городами идут такие жилы, что можно бога грохнуть этой энергией при желании. И где сила выходит наружу…

Тепло от кристаллов потекло вниз, по колоннам, ко мне. Совсем немного, тоненькой струйкой, как бывает, когда приоткрываешь кран, только чтобы проверить, есть ли вода. Дошло до груди, и связки, которые я стягивал всю дорогу с Урала, перестали ныть. Не зажили, конечно, но хоть замолчали. Душа, которая после драки болталась в теле, как нога в чужом сапоге, вдруг села на место и прижалась плотнее.