Кто-то хмыкнул.

— А теперь головой думайте. — Долговязый поднял палец. — Четвёртый лёг на Огне. Со стихией лёг! А пятый у нас какой? Бесстихийный. Если уж этот не прошёл, то ваш Кирпич там сгорит, как пить дать. Два к одному, что до прозрачной он не доберётся. Кто против?

Против нашлись трое. За нашлось больше. Монеты пошли по рукам, кто-то полез в кошель за мелочью, кто-то уже записывал ставки угольком на ладони.

— Случайность, говорю, — повторил долговязый погромче.

Зверь медленно повернул голову.

— Слу… — Долговязый сбавил голос на полуслове. — Ну, бывает, в общем. Со всяким.

Мальчишка не слушал. Он смотрел на имя Кирпича.

Золотые буквы на рыжей полосе дрогнули и пропали. Без всякого огонька, просто пропали.

— Всё! — Долговязый хлопнул в ладоши. — Сгорел! Я что говорил? Я ж с самого утра говорил!

— Жалко, — вздохнул кто-то. — Весёлый был парень. Князю запястье вывернул.

— Весёлые первыми и горят, — отрезал долговязый и протянул ладонь за выигрышем.

Мальчишка сжал кирпич и обернулся к арке. Туда, где только что поднялся из инея Зверь. Если Кирпич погиб, он появится там же, на том же месте, живой. Так старик сказал.

Мостовая у арки была пуста. Мокрое пятно от инея и больше ничего.

Мальчишка ждал. Миг, другой. Никто не появлялся.

Ближайший из троих, ставивших против, полез в кошель, но медленно, и всё косился на плиту.

— Глядите! — крикнули сзади.

На прозрачной полосе загорелось имя. «Кирпич». Выше «Алой Вдовы», выше «Громового Князя». Рядом с ним светились три огонька.

Площадь замолчала, а потом заговорила вся разом. Мальчишка только тут заметил, что держит кирпич обеими руками, прижав к груди, и пальцы у него побелели.

— Это как?

— Он же последним вошёл!

— Через крышу он, что ли?

— Двоих обошёл…

— Выше него теперь один Безликий.

«Безликий» горел у самой фиолетовой полосы, под шпилем, один.

Мужик в фартуке протолкался к плите и постучал пальцем по прозрачной полосе, прямо по имени Кирпича.

— Прозрачная, — сказал он. — Ты говорил, доползёт до прозрачной. Квас с колбасками. Каждому.

— Так он не дополз! — Долговязый попятился. — Он перескочил! Уговор был доползти, а это… это не по правилам! Я такого не обещал!

— «Каждому, кто тут стоит», — с удовольствием передразнил кто-то.

— При всех говорил!

— Квас!

— Колбаски!

— Ночь же, — жалобно сказал долговязый. — Лотки закрыты.

— Мой открою, — сказал мужик в фартуке.

Вокруг захохотали.

Мальчишка подпрыгнул. Шляпа слетела с головы и укатилась кому-то под ноги, а он прыгал на месте, задрав кирпич над головой, и кричал:

— Кирпич! Кирпич!

Его подхватили сразу несколько голосов. Шляпу кто-то поднял и нахлобучил ему обратно, задом наперёд.

Зверь всё это время стоял поодаль и смотрел на плиту. На три огонька рядом с именем Кирпича. На третий он смотрел дольше, чем на первые два.

— Земля, — тихо сказал Зверь, без всякого выражения. — И вода.

Мальчишка услышал, но не понял, при чём тут вода, и переспрашивать не стал.

Внизу прозрачной полосы два имени не стояли на месте. «Алая Вдова» и «Громовой Князь» толкались бок о бок, то одно сдвигалось на волосок выше, то другое, и огоньки возле них вспыхивали попеременно.

Мужик в фартуке проследил, куда смотрит мальчишка.

— Гляди, гляди, сцепились! — Воскликнул он.

Мальчишка поправил шляпу и снова уставился на плиту.

Холод продержался один вдох. Потом пламя догнало щит, и Эгида вылетела из пролома в каменную воронку.

Воронка была шириной с площадь перед Серебряной башней. Стены уходили вверх уступами, а над их краем светлело небо. Внизу, далеко на дне, кипела лава, и из неё бил мой столб, рыжий с белым. Только лезть одной струёй ему здесь стало тесно: в воронке он расползался вширь и с каждым метром выдыхался.

Между огнём и небом висели каменные плиты. Самая мелкая с телегу, самая крупная с сарай, и ни одна ни на чём не держалась. Они висели в пустоте и медленно ходили по кругу вдоль стен.

Эгида под сапогами качнулась. Поток, который только что швырял её к своду, ослаб, щит накренился и пополз вбок, а потом вниз, обратно в огонь.

Черт! Ещё немного, и вернусь туда, откуда пришёл. Только куда быстрее.

Слева, метрах в пяти и чуть выше, проплывала плита. Она шла вдоль стены кратера, оставляя зазор в ладонь. Кристалла в кулаке не было, а лезть за ним в наруч было некогда. Я оттолкнулся от края щита.

Рука не достала. До кромки не хватило всего лишь ладони, и под ногами стало пусто. Снизу дохнуло так, что броня на ногах сразу затрещала.

Могола ты заглатывала целиком. Значит, и до камня дотянешься.

Я выбросил правую руку к плите. Хватай! Из запястья выстрелила пасть: металл вытянулся на несколько метров тугой шеей, зубы лязгнули о край плиты и сомкнулись. Меня рвануло вверх, в плече хрустнуло, и я повис над лавой на собственном рукаве.

Дотянулась. А я-то тебя до сих пор только жевать заставлял.

Эгида уходила вниз, кувыркаясь в потоке. Четыреста тридцать из пятисот, а щит мне ещё понадобится. Я потянулся к нему мыслью, и наруч втянул его за миг до падения в огонь.

Плита под моим весом накренилась и нехотя поползла вниз. А на запястье захрустело. Звук я узнал: точно так же хрустели монеты. Сверху в щели шлема посыпалась каменная крошка.

Пасть ела. Она ела единственное, за что я держался.

— А ну стоп, — сказал я. — Держать. Грызть будешь потом.

Хруст оборвался. Зубы застыли в камне, и по металлической шее до самого локтя прошла обиженная дрожь. Только плите это уже не помогало. Надкусанный край крошился сам, под весом, плита съезжала по стене, и до огня ей оставалось метров двадцать.

Снизу поднимался жар. Броня на сапогах темнела и сыпала чешуёй прямо в лаву, и каждая чешуйка вспыхивала, не долетев. Я висел на одной руке, плечо ныло после рывка, и раскачиваться, чтобы допрыгнуть до уступа, было не с чего: под ногами пусто, а стена гладкая, пальцу зацепиться не за что. Ещё метров десять, и столб получит меня обратно, а мечи останутся тут дожидаться кого-нибудь огнеупорного.

Опоры у меня нет. Значит, опору надо сделать.

Аура ещё висела над плечами, раскрытая с самого пролома. Девять фантомов и три меча. Каменный висел ближе всех, бурый, с тяжёлыми жилами по лезвию.

Камень к камню, Булыжник. Посмотрим, родня вы или нет.

Я толкнул его в плиту.

Меч вошёл в плиту бесшумно, не оставив скола, камень даже не дрогнул. Я ждал, что он пробьёт плиту насквозь и улетит в стену, но меч шёл внутри: по серой поверхности побежала тонкая бурая жилка, будто под коркой проползла ящерица. Жилка дотянулась до дальнего края, и острие, выйдя из плиты, тут же ушло в стену кратера.

— Стой, — велел я.

Он встал. Половина клинка в плите, половина в стене. Плита дёрнулась ещё раз, скрежетнула по уступу и замерла.

Я висел и смотрел на эту жилку. Вот, значит, как. Камень пропускает его, как своего, а прикажешь, и меч в нём застрянет и будет держать. До сих пор я им только шипы из склона поднимал.

— Двуногий, — глухо проскрипело из стены. — Меня в гвозди пока никто не разжаловал.

— Повиси пока, — сказал я. — Тебе идёт.

Я покачался на руке, проверяя. Плита не шелохнулась. Держит.

Пасть подтянула меня к краю. Я перекинул локоть через кромку, велел разжать зубы и вылез на плиту. С неё перебрался на уступ стены, а дальше полез по уступам вверх. Булыжник вынырнул из камня, когда я был уже на середине, и с недовольным скрипом вернулся к плечам.

С края кратера я посмотрел на окно брони. Семьдесят четыре. После выхода из столба прочность брони больше не падала. Под металлом на груди висели обугленные лохмотья рубашки, кожа саднила от шеи до пояса.

Ауру я свернул: держать её над плечами без дела значило жечь выносливость впустую.

Подо мной и надо мной было небо.