Второе гнездо попалось на середине подъёма, над обожжённым уступом. Та же выемка со светлым кольцом, тоже пустая.

Ещё выше, на тенистом уступе, лежал иней и не таял, хотя солнце жарило вовсю.

Солнце здесь было своё, башенное. Когда я входил, оно висело прямо над перевалом, а теперь сползло вправо, и тень от меня вытянулась вдоль тропы на добрых три шага. Я глянул вниз. Арка входа превратилась в золотую соринку у подножия, и от неё к моим ногам тянулись петли серпантина, один виток над другим, десятками.

Третье я заметил, когда до перевала оставалось витков пять. Ниша находилась в стене высоко над тропой, прямо на линии, по которой шли самые крупные глыбы. Над ней нависал каменный козырёк, и эссенция лежала в глубине, за ним, в светлом кольце. Тусклый камень-кристалл размером с кулак, серый, без единой искры. С тропы до него не дотянуться. Чтобы достать, надо встать под козырьком и копаться там, пока сверху на голову летят сараи.

У этой ниши чужих следов не нашлось. Четверо прошли мимо, и я их понимал: стоять под глыбами ради одной эссенции, когда их по три на уровне, удовольствие на любителя.

Я как раз любитель.

Я поднялся по осыпи к нише и повернулся спиной к стене. Сверху загрохотало. Глыба, самая крупная за весь подъём, шла по склону прямо на меня, подпрыгивая и разбрасывая щебень, и за ней тянулся хвост пыли. Кирпич вышел из левой ладони, шершавый и тёплый.

Я поднял руку.

Удар пришёлся в кирпич, и глыба встала. Весь разгон, набранный по склону, кирпич погасил до нуля, без остатка. Под рёбрами разлился жар: Эхо набрало энергию удара до предела. Остальное поглотил кирпич.

Держать этот жар я не стал. Развернулся и тут же выпустил всё, что накопилось, кирпичом в край ниши.

Камень треснул с сухим щелчком, по стене разбежались трещины, и козырёк отвалился целиком. Остановленная глыба тем временем качнулась и нехотя покатилась дальше, а козырёк съехал по осыпи следом за ней. Пыль медленно оседала. Ниша стояла открытая.

Шкала опустела, и под рёбрами разом отпустило. Таскать такой заряд в груди до самой вершины себе дороже. Полное Эхо и без всякого боя распирает тело изнутри.

Отряхнув ладонь и убрав кирпич, я потянулся к эссенции.

Камень дрогнул.

Из его боков высунулись две короткие каменные ручки, снизу выросли две толстые ножки. Ручка отпихнула мои пальцы, крепко, по-хозяйски. Эссенция вскочила на край ниши, упёрла кулачки в бока и уставилась на меня. Глаз у неё не было, но уставилась она точно.

— Куда грабли тянешь, щебень двуногий⁈ — заскрипела она тоненьким голоском, как несмазанная тачка. — Ишь, разлетелся! Глыбой тебя по маковке! Осыпью тебя в сапоги, чтоб ты на ровном месте споткнулся и до самого подножия кубарем! Мох тебе в уши, песок недосеянный! Я тут лежу, никого не трогаю, а он мне козырёк ломает! Козырёк, понял⁈ Я его полвека отращивал! Плесень ты подножная!

Я открыл рот.

Эссенция наклонилась и укусила меня за палец. Зубы у неё оказались мелкие и острые, чистый щебень. Потом она выпрямилась на краю ниши и показала мне жест, за который в любом кабаке зоны бьют без предупреждения.

Я так и стоял с протянутой рукой. Палец саднило. Эссенция стояла на краю ниши, уперев кулачки в бока, и никуда убегать не собиралась.

Мне сейчас что, булыжник нахамил?

Сверху загрохотало. Козырька над нишей больше не было, и очередная глыба, бурая, в человеческий рост, шла по склону мимо самого её края. Эссенция присела на толстых ножках и прыгнула.

Приземлилась она точно на макушку глыбы. Расставив ножки и раскинув ручки для равновесия, поехала вниз, подскакивая на каждом уступе.

— Глыбой тебя по маковке! — донеслось уже снизу сквозь грохот. — Бывай, лишай придорожный!

— Далеко не уезжай! — крикнул я вслед.

Глыба перескочила тропу и ушла к нижним виткам. Серая точка на её макушке подпрыгивала и махала мне ручкой.

Вот тебе и «пойманная». Старик знал, что говорит, потому и хмыкнул тогда вместо ответа.

Я глянул вниз. Склон уходил в дымку на километры, и весь он был изрезан щелями: трещины, расселины, тёмные дыры под уступами, тысячи нор, куда без труда юркнет камень размером с кулак. Упущу эту точку из виду, и искать её буду до следующего открытия башни. А каждый виток вниз дарит четверым соперникам лишнее время. Первые два гнезда здесь вычистили до меня, и выше будет то же самое: кто пришёл первым, тот и забрал.

Ну уж нет, Булыжник. За палец ты мне ещё должен.

Тропа петляла серпантином, а глыба катилась напрямик. Я тоже пошёл напрямик. «Шаг» перенёс меня с осыпи на уступ витком ниже, воздух привычно смялся, и под сапогами снова оказался камень. Следующий уступ, ещё один. Глыба прыгала по склону, я прыгал за ней, срезая петли, и серая точка на её макушке росла с каждым переносом.

Рука сама потянулась к наручу за Эгидой и остановилась на полпути. Здесь щит лежит плитой, у подножия проверено. Вместо щита я нащупал кристалл, и тот хрустнул в кулаке, возвращая ману, которую съели прыжки.

Ещё перенос, и до глыбы осталось шагов пять. Булыжник оглянулся. Глаз у него по-прежнему не было, но удивился он отчётливо.

Я протянул руку.

Булыжник соскочил на склон и нырнул в щель между двумя плитами. Глыба укатилась вниз без пассажира.

Щель была в ладонь шириной и уходила в темноту. Пальцы я туда совать не стал. Один укус у меня уже есть, для коллекции хватит.

— Эй, щебень! — пискнуло слева.

Из другой щели, шагах в шести, торчала серая макушка.

— Сюда смотри, сюда! — Булыжник высунулся по пояс. — Долго ж ты соображаешь, туф ты пустотелый! Тебя небось в осыпи нашли, да и то не сразу отличили!

В меня полетел камешек, следом второй, а потом целая горсть острых камешков, пущенных с такой силой, что обычному искателю хватило бы на неделю синяков. От первого я ушёл, перед вторым убрал голову и шагнул к щели. Остальные просвистели мимо.

— Меткость у тебя под стать росту, — сказал я.

Макушка исчезла и через миг вынырнула из третьей щели, ниже по склону.

Ясно. Щели здесь сообщаются, и весь склон у него вроде дома с коридорами и чёрными ходами. Бегать за хозяином по его же коридорам можно до вечера. На бегу его не взять.

Булыжник тем временем выскочил на очередную глыбу. Ладно, вблизи не вышло. Попробуем издалека.

Я выхватил из наруча две заточенные монеты. Первая ушла в глыбу под Булыжником, и камень распался на две половинки, даже не хрустнув. Они разошлись, а пассажир даже не качнулся: перескочил с одной на другую и уселся поудобнее.

— Мимо, плесень! — заорал он. — Ты в кого метил? В меня? А попал в дом! Я в нём, может, жить собирался!

— Новый подыщешь, — ответил я.

Вторую монету я придержал в пальцах.

Срез на половинках сверкал на солнце, гладкий, без единой крошки. Камень эта монета режет как масло, а Булыжник у нас из чего? Вот именно. Разрежу его пополам, и что тогда получу: две эссенции, половинку или горсть щебня, которую уже никто не поймает? Проверять почему-то не хотелось. Значит, бить по нему нельзя. Брать придётся целым.

Монета вернулась в наруч.

Тогда перегородим дорогу. Я вытянул связку костяных клинков и метнул первый веер поперёк склона, шагах в тридцати ниже глыбы. Уровень тянул к камню всё, что от него оторвалось, и клинки сами клюнули вниз, круче, чем я бросал, и вошли в склон наполовину, намертво. Второй веер, третий. Поперёк дороги Булыжника выросла щетина из костяных лезвий.

Булыжник даже не притормозил. Топнул ножкой по макушке, и глыба под ним вильнула, послушная, что твоя лошадь, огибая частокол по самому краю. Проезжая мимо крайнего клинка, он помахал мне ручкой.

Хм. Глыбами он правит лучше, чем я мечу. Обидно, зато честно.

Потом он топнул ещё раз, и соседняя глыба свернула прямо на меня. Вот оно что: глыбы у него ещё и вместо пращи. Он слал их на меня одну за другой и каждую провожал своим «по маковке!».