— Мимо маковки, — сообщил я, уходя «Шагом» от третьей.

Костяные клинки так и остались торчать в склоне. Возвращаться за ними — значит подарить четверым ещё полчаса. Пусть торчат, Дундук таких наточит целую гору.

Раз он ездит на глыбах, поеду и я.

Очередная глыба катилась мимо в трёх шагах. Я перенёсся прямо на неё.

Камень провернулся под сапогами и потянул меня назад, затылком вниз. Я переступил, ещё раз, ещё, и пошёл по нему ярмарочным ловкачом на бочке. Ноги быстро поймали ритм: шаг на каждый оборот, колени мягкие, вес над серединой. Глыба подпрыгнула на уступе, я подпрыгнул вместе с ней и приземлился туда же, на макушку.

Впереди, на соседнем камне, оглянулся Булыжник.

— Э! — пискнул он. — Это моё!

Я перенёсся на следующую глыбу, ближе. Потом ещё на одну. Грохот стоял такой, что собственных мыслей не слышно, а мимо неслись уступы и витки серпантина. Расстояние сократилось с десяти шагов до пяти.

Тут Булыжник начал жульничать.

Топнул он, и глыба слева врезалась в мою. Камень подо мной треснул, пришлось уйти на соседний. Второй раз он топнул, и вся связка глыб впереди свернула к россыпи трещин: камни там заклинивало, они налетали друг на друга, раскалывались. Пока я перескакивал с обломка на обломок, расстояние снова выросло. Тогда Булыжник развернулся и ткнул ручкой в мою глыбу. По ней побежала трещина, прямо у меня между сапогами.

Хватит.

Склон слушается его, а в чужом доме хозяина не обгонишь, только мебель переломаешь.

Пока камень подо мной расходился надвое, я выбрал уступ сбоку и ушёл на него «Шагом». Половинки за спиной рухнули и укатились вниз без меня.

Я огляделся. Тропа шла надо мной, и шла высоко. Обожжённый уступ, где пахло грозой, остался где-то вверху, в пыли, а ведь его я миновал больше часа назад. Башенное солнце сползло ещё правее.

Высоту и время я потерял, а четверо получили фору даром. Хорошо хоть лепёшки целы.

— Ну что, щебень? — На уступе шагах в двадцати выше сидел Булыжник и болтал толстыми ножками. — Покатался? Понравилось? Сунешься ещё раз, глыбой тебя по маковке! Песок ты в сапоге, а не искатель!

— Не ёрзай там, — сказал я. — Камень холодный, простынешь.

Отряхнув рукав, я прикинул, что у меня есть.

Догнать? Он быстрее, проверено. Выковырять? Щелей тысячи, а пальцы у меня свои, не казённые. Подбить? Порежу. Перегородить? Объедет и ещё ручкой помашет.

Всё это время он только и делал, что дразнился. Сидит вон, ножками болтает, ждёт, когда я снова полезу. Хлебом его не корми, дай приложить меня глыбой. И когда он гонит на меня глыбу, то едет на ней сам, до последнего, и ни в какую щель не ныряет. Только тогда он и подходит ко мне вплотную.

Я ухмыльнулся.

Значит, надо дать ему цель.

А видел он из ниши, как я остановил ту глыбу у козырька? Вряд ли. Лежал камнем и подбирал слова поядрёнее.

Я спустился на открытый поворот тропы, над которым не нависали скалы. Глыбы перескакивали его по одной или по две, а место просматривалось со всех сторон. То, что надо.

Сел прямо на тропу и привалился спиной к камню, вытянув ноги. Вздохнул погромче.

— Всё, — сказал я в сторону уступа. — Твоя взяла. Склон твой, глыбы твои. Пусть за тобой гоняется кто-нибудь другой.

Булыжник подскочил.

— Ага! — заскрипел он на весь склон. — Сдулся, пыль подкаблучная! Ага-а!

— Сдулся, — согласился я. — Только глыбы у тебя всё равно мелкие. Галька. Я такую из сапога по ведру за день вытряхиваю. Ты их хоть сам толкаешь или ждёшь, пока ветер подует?

На уступе перестали болтать ножками.

— Сдвинул бы хоть одну приличную, — продолжил я, глядя в небо. — Да куда тебе. Мох ты подкаменный. Плесень наскальная.

Кирпич сидел в глубине левой ладони, где его не видно. Руку я положил на колено, расслабленно, пальцами вверх.

— Галька⁈ — Булыжник взвился на ножки. — Мох⁈ Да я тебе сейчас!.. Да я тебе такую!..

Он сорвался с уступа и побежал вверх по склону, к линии, по которой шли самые крупные камни. Я лениво проводил его взглядом. Первая глыба его не устроила, вторая тоже. Третья была размером с хороший амбар, и Булыжник с разбегу запрыгнул на неё.

Глыба развернулась и пошла прямо на поворот, набирая разгон. Булыжник стоял на самом переднем выступе, раскинув ручки, как резная фигура на носу корабля, и камень нёс его вниз в облаке пыли.

— Глыбой! Тебя! По маковке-е!

Я встал, когда до глыбы оставалось шагов десять. Без спешки. Выставил вперёд левую руку.

Кирпич вышел из ладони, и глыба встала намертво.

Булыжник не встал. Его сорвало с носа, перевернуло в воздухе раз, другой, и, растопырив ручки и ножки, он влетел мне прямо в правую руку.

Пальцы сомкнулись.

Под рёбрами жгло: Эхо опять набралось до краёв. Я ударил кирпичом в склон у ног, камень треснул на несколько шагов вокруг, и жар ушёл. Правый кулак я так и не разжал.

В кулаке брыкались. Булыжник лягался толстыми ножками и впивался зубами в пальцы, всё без толку. Хватка у меня теперь каменная, не хуже его собственной.

— Нечестно! — визжал он. — Жульё! Обманщик двуногий! Ты сдался! Сам сказал, сдался!

— Учился у лучших, — сказал я.

Я ждал окна. Окна не было.

Обычно Система отзывается сразу, стоит что-нибудь добыть или кого-нибудь прикончить. Сейчас она молчала, и аура над плечами даже не шевельнулась. Я тряхнул кулаком, на всякий случай. Булыжник внутри обозвал меня камнедробилкой недоделанной, а Система промолчала. Я перехватил его поудобнее, так, чтобы пальцы легли плотнее и зубам досталась одна кожа ладони. Подождал ещё. Ничего.

Значит, поймать руками мало. Поимку должна засчитать Система, и засчитать как-то по-своему.

Что там говорил старик? Пойманная эссенция усиливает ауру. Как именно, зависит от самой ауры.

А аура у меня откуда взялась? Я получил её на тридцатом уровне, и Система тогда опиралась на легендарный навык заточки. Все клинки в ней повторяют то, что я наточил своими руками: Проклятый меч, ятаганы из когтей крота. Выходит, аура та же заточка, только висит над плечами. Тогда и ловить для неё надо заточкой.

Проверим.

— Заточить!

Кулак вспыхнул обычным белым светом заточки. Булыжник успел взвизгнуть. Под пальцами камень потёк и вытянулся, а через миг я держал за рукоять меч.

Держал недолго. Аура развернулась сама, без моей команды, над плечами разлился бледный свет, и меч рванулся из руки. Он взмыл и, развернувшись остриём вниз, встал в хоровод рядом с фантомными копиями.

Среди них он смотрелся чужаком. Полупрозрачные силуэты Проклятого меча и ятаганов светились, а этот висел плотный и тяжёлый на вид, из серого камня в бурых жилах, того же, что под ногами. Кромка шла неровно, свежим сколом кремня, и блестела. Настоящий клинок, в моей ауре. Держался он легко, наравне с остальными, только плечам стало чуть весомее.

Я открыл описание.

Меч Земли (+20)

Урон: +220

Магический урон Земли: +220

Прочность: ∞

Эффекты:

1. Активная способность: «Каменный вал» — от точки удара вперёд на 15 метров поднимается гребень каменных шипов. Перезарядка: 1 час.

2. Часть ауры «Заточенное разрушение» — заточке не подлежит.

3. Живая эссенция — сохраняет сознание.

Качество: Эпическое (фиолетовое)

Двадцать. Ровно мой уровень навыка. Сколько заточки было в момент команды, столько в мече и застыло. Точить его дальше нельзя, зато и сломать нельзя: бесконечность в строке прочности я последний раз видел у самого Точильного камня, в первый день. Меня такой обмен устраивает.

А дальше… Я перечитал вторую строку. Магический урон Земли, отдельной строкой сверх обычного, и тоже двести двадцать. А под ним ещё способность: вал каменных шипов на пятнадцать метров.

Вот оно, усиление ауры. Я-то рассчитывал на пару процентов к урону, ну, может, на клинки поярче. А мне выдали меч с собственной магией. Да ещё и эпический. Откуда, не знаю, но спорить не стану.