Гладкая маска без единой черты закрывала верхнюю половину лица. Ниже виднелись пухлые щёки и рот. За воротом торчала салфетка, вся в вишнёвых пятнах. Жилет туго натянулся на животе.

Он облизал пальцы, по очереди, один за другим, и приветливо махнул нам кульком.

— Садитесь, детки, садитесь. В ногах правды нет, — он похлопал по валуну рядом с собой. — С вишней, ещё тёплые. Лучшие на десяти этажах, сынок. Я все десять обошёл.

Соус за тысячу золотых и ведро крыльев на двоих.

Ну здравствуй, дядюшка.

Последняя лепёшка Сиси кончилась ещё на лестнице, где-то на сотом витке. С тех пор живот напоминал о себе на каждом повороте. А тут пирожки, тёплые, с вишней.

Расклад простой. Драться с первой строкой на пустой желудок я не стану даже ради Истока. За столом человека видно лучше, чем в стойке: как он берёт кусок, как жуёт, куда смотрит, когда думает, что на него никто не смотрит. А главное, первым он не бьёт. Звездочёт мне это говорил, Зена только что повторила почти слово в слово. Выходит, у этого валуна сейчас самое тихое место на всём уровне. Сколько продлится обед, столько у меня будет времени найти, куда ему ударить. На удар он отвечает всегда, это я тоже помню. Ну так я пока и не бью.

Зена почуяла, куда я собрался, и сжала пальцы так, что металл на моём запястье скрипнул. Я разжал их по одному и пошёл к валуну. Броня прилипла к коже и не шевелилась, на поясе ни одного зуба. Валун, до которого было шагов двадцать, оказался под рукой на пятом шаге.

— Вот и умница, — обрадовался толстяк.

Он вытащил из жилетного кармана платок, чистый, в синюю клетку, встряхнул и расстелил на камне. Потом перевернул кулёк. Пирожки посыпались горкой, и дядюшка принялся раскладывать их на три кучки, по одному, приговаривая:

— Тебе, сынок, и дочке, — он подвинул две горки к краю платка, — а эта мне, старому. Всем поровну. Кто ест поровну, тот за столом не ссорится.

Он поднял на меня маску, и щёки под ней поехали вверх.

— А я тебя помню. Сынок с соусом. Ведро на двоих.

— Ты мне пирожки обещал показать, — сказал я.

— Обещал. Вот, показываю.

Зена подошла следом и встала у меня за плечом. Садиться не стала. Дядюшка повернул к ней гладкую маску, и рот у него сложился в задумчивое «о».

— А тебя, дочка, я тоже помню, — сказал он и снял с жилета прилипшую крошку. — Ты в прошлый раз у арки стояла. Рыженькая. Жениха провожала. Хороший был парень, крепкий, только всё торопился. Всё норовил первым ударить, всё первым.

Сказал без всякой злобы, тем же голосом, каким только что хвалил пирожки, и бросил крошку в рот.

Вот так, между пирожками. О погибшем, будто о дожде на прошлой неделе. И выходило у него, что парень сам виноват: торопился, вот и получил. Для Зены это хуже любой насмешки.

Зена ударила молча.

Клинок вылетел из ножен уже горящим. Здоровой рукой, снизу вверх, без замаха, прямо в гладкую маску. Быстро. На Воздухе она так даже Князя не била.

Дядюшка не встал. Он поднял пустой бумажный кулёк, подставил его под лезвие, и огненный клинок съехал по бумаге в сторону. Ушёл в валун на ладонь. Камень зашипел, по нему поползла рыжая борозда, от края до самого платка, и остыла у клетчатой каймы.

Кулёк даже не потемнел. Старые вишнёвые пятна на нём так и остались вишнёвыми, новых не прибавилось.

Бумажный кулёк против огненного клинка второй строки. Тем самым клинком она полчаса держала Князя на расстоянии, а тут он съехал с бумаги, на которой только что лежали пирожки. Сиси бы такой кулёк выпросила и повесила на кухне в рамочке.

Колени у меня подобрались сами, кирпич толкнулся в левую ладонь изнутри. Сейчас ответит.

Но его не было.

— Ну-ну, — сказал дядюшка и разгладил кулёк на колене. — Подерёмся, дочка, подерёмся. Только потом. Сперва поедим.

Он взял пирожок с её кучки и протянул Зене прямо над её же клинком.

— На. Тёплый ещё.

Зена смотрела на пирожок. Пламя на лезвии дрожало.

— А ты, сынок? — маска повернулась ко мне. — Тоже бить будешь?

Я взял пирожок со своей горки.

— Сначала поем.

— Вот это разговор! — дядюшка хлопнул себя по колену. — Сразу видно, человек с понятием. Сначала покушать, а остальное никуда не денется.

Это он мне, а смотрел при этом на Зену. Маска гладкая, глаз не видно, но повернулась она к ней и так и осталась.

Зена выдернула клинок из камня. Постояла, глядя в маску, и села на край валуна, напротив меня. Клинок положила поперёк колен, ладонь оставила на рукояти. Пирожок взяла, но есть не стала, положила на колено рядом с лезвием.

«Первым не бей. Никогда». Сама же мне это шептала минуту назад и сама сорвалась на первом слове про жениха. Понять её можно. Только дядюшке понимать её незачем.

Он ей не ответил. Пока. Простить он её не простил, он просто решил, что сейчас время пирожков. Правило у него одно: ударили, получи ответ. Ответ придёт, когда дядюшка сочтёт удобным, и придёт он Зене, у которой запястье распухло, а силы Князь выжал досуха.

Значит, ударить надо раньше, чем он ответит. И так, чтобы до Зены его ответ не дошёл.

А дядюшка тем временем, кряхтя, перегнулся через валун и вытащил из-за него плетёную корзинку. Откуда она там взялась, я спрашивать не стал. Из корзинки появилась круглая бамбуковая пароварка в два яруса, а следом три пары бамбуковых палочек. Дядюшка снял крышку, и над платком поднялся пар. Внутри лежали пельмени, белые, с защипами, тесто такое тонкое, что сквозь него просвечивал сок.

— Пирожок пирожком, а горяченькое тоже надо, — сказал он. — Ешьте, детки.

Я велел броне открыть лицо, и забрало разошлось. Обожжённую кожу тронул прохладный воздух. Пирожок я откусил сразу наполовину. Тесто сладкое, вишня кислая и ещё горячая, сок потёк по пальцам.

Угощение хозяина: восстановление выносливости ускорено на 1 час.

Я покосился на строку, потом на дядюшку. Тот как раз отправил в рот свой пирожок целиком и жмурился.

— Это что? — я кивнул на окно.

— А это, сынок, чтоб ноги носили, — дядюшка прожевал. — Кто быстро бегает, тот много ест. Скорость, она всё сжигает. Ей подкладывать надо, а то и до двери не добежишь.

Вот как. Противник только что сам сказал мне, что быстрый. И подкормил меня перед дракой. Либо он настолько в себе уверен, либо ему так интереснее. Мне не нравились оба варианта.

Раз палочки положили, я взялся за палочки. Они тут же разъехались у меня в пальцах крест-накрест. Со второй попытки я поймал пельмень за край и донёс до середины пути. Там он вывернулся и шлёпнулся обратно в пароварку.

Дядюшка смотрел на это и страдал.

— Ну не так же, сынок, не так! — он обтёр пальцы о салфетку за воротом и потянулся показывать. — Нижнюю держи, как перо, и вовсе её не шевели. Пусть лежит себе. Работает верхняя. Вот так, щёлк-щёлк. Видишь?

Кончики его палочек легко сошлись в воздухе и разошлись.

— И ещё запомни, — он поднял толстый палец. — У меня за столом порядок. Первый кусок гостю. Последний хозяину. Так что бери, бери. Я ж не начну, пока ты не взял.

Я зажал нижнюю палочку, как велели, и для верности придавил её большим пальцем. Верхняя тут же решила, что она тоже нижняя, и пельмень остался лежать, где лежал.

— Щёлк-щёлк, — подсказал дядюшка и сам пощёлкал.

Ага. Значит, вся пароварка ждёт меня. Хозяин сидит голодный, пока гость мучается. Сам себя и наказал.

Мучиться дальше я не стал. В наруче, в пустом свёртке из-под лепёшек, лежала вилка. Сиси сунула её туда к лепёшкам, хотя лепёшки едят руками, и сказала: мало ли. Обычная железная вилка с кухни мастерской, четыре зубца.

Кирпич вышел из левой ладони.

— Заточить.

Вспышка…

Следующую главу читать ТУТ: https://author.today/reader/667437/6422951