Уровень 2 из 5 пройден.

Снова лестница в толще стены. Я пошёл вверх, оставляя за собой мокрые следы.

На прошлой лестнице к этому времени уже показалась синяя дверь. Здесь ступени всё шли и шли. Рубашка перестала липнуть к спине, следы под сапогами стали сухими, а рыжего света впереди не было.

В очередном окне я увидел циферблат Серебряной башни далеко внизу. Остановился, посмотрел. Утром голову задирал, чтобы на него поглядеть.

Ещё несколько витков. Потом ещё.

Когда на стене наконец появился рыжий отсвет, стало понятно: выше здесь означает ещё и больше. Даже лестницы между уровнями разрастаются.

Я поднялся к двери.

К ночи на площади зажгли фонари. Часы на Серебряной башне давно пробили девять, торговцы свернули лотки с колбасками, но у золотой плиты под аркой люди стояли плотно, плечом к плечу.

Мальчишка протолкался к самому краю. Соломенная шляпа то и дело съезжала ему на нос, и он сдвигал её на затылок свободной рукой. В другой руке у него был игрушечный кирпич, нагретый ладонью за день.

Плита поднялась из мостовой днём, рядом с аркой, сразу после того, как в башню вошёл пятый. На ней светился силуэт Золотой башни, расчерченный снизу вверх на пять полос: бурую, синюю, рыжую, почти прозрачную и, под самым шпилем, фиолетовую. По полосам ползли золотые имена, и рядом с каждым горели огоньки.

«Безликий» стоял выше всех, у самой фиолетовой. «Алая Вдова» и «Громовой Князь» светились на прозрачной полосе, «Белый Зверь» застрял на рыжей. Огоньков у каждого было по два-три.

«Кирпич» только переползал с синей полосы на рыжую. Рядом с ним горели два огонька.

— Ну вот, — объявил долговязый в клетчатом жилете на всю толпу. Он стоял через двоих от мальчишки и вертел кружку за ручку. — Я посчитал. Безликий в полдень вошёл, этот в четыре. Четыре часа форы, это раз. А теперь глядите: Безликий под самой крышей, а этот только из воды вылез. Это два. Часы, говорю вам. Какие там минуты.

— Днём ты тоже считал, — напомнили сзади. — Золотой мне до сих пор должен.

— Отдам! — Долговязый махнул кружкой, и квас плеснулся на мостовую. — Проспорил, значит отдам. А теперь слушайте. Если этот ваш Кирпич хоть до прозрачной доползёт, я всей площади ставлю. Квас с колбасками. Каждому.

— Каждому? — переспросил седой мужик в фартуке.

— Каждому, кто тут стоит!

Вокруг засмеялись.

— Запомним, — сказал мужик в фартуке.

— При всех сказал, — подхватил кто-то ещё. — Теперь не отвертишься.

— А мне и не надо, — фыркнул долговязый. — Бесстихийный он. Слыхали, что старик говорил? Ему стихию звать нечем.

Мальчишка ничего не сказал. Он смотрел на имя Кирпича.

Два огонька рядом с ним горели не мигая. Золотые буквы дрогнули и, сдвинувшись на волосок вверх, остановились на рыжей полосе.

Мальчишка сдвинул шляпу на затылок. Покрепче сжал кирпич и остался стоять…

Из-под рыжей двери тянуло жаром, а бронзовая ручка нагрелась так, что ладонь отдёрнулась сама. Створку я толкнул плечом.

За ней гудело. Я стоял на базальтовом уступе высоко в стене, а внизу, сколько хватало глаз, лежала чёрная равнина, и вся она горела. Пламя стелилось по камню низко, где по щиколотку, где по колено, а в трещинах между плитами текли рыжие ручьи лавы. Из тех же трещин к своду били огненные столбы. Ближний, шагах в ста от уступа, был толщиной с башню и ревел, как кузнечные меха. За ним стояли другие, потоньше, десятки сразу, а дальше марево глотало остальные.

Свод висел так высоко, что под ним поместилась бы Серебряная башня вместе со шпилем и циферблатом. Чёрный, закопчённый, весь в трещинах. Солнца здесь не было. Свет шёл снизу, красный, и мои собственные тени ложились на стену за спиной.

Выходная арка отыскалась не сразу. На дальнем краю, за километрами дрожащего воздуха, горела золотая точка.

Безликий ушёл туда ещё днём. Ладно. Зато третье гнездо здесь, как и на прошлых уровнях, наверняка дожидается меня. Трудные гнёзда соперники обходят, а мне как раз такие и по вкусу.

Пламя внизу клонилось в одну сторону, к ближнему столбу. Туда же летели искры и пепел, туда тянуло сам воздух. Я выпустил Эгиду проверить. Щит поднялся над уступом на ладонь, и его тут же поволокло боком к столбу, вместе со мной. Я соскочил обратно на камень и убрал щит в наруч.

Земля утяжеляет, Вода цепляется, а Огонь затягивает. Да и выше десяти метров Эгида всё равно не пойдёт, а свод тут далеко за сотню. Значит, пешком.

— Полный доспех, — сказал я.

Живая Сталь потекла от пояса вверх. В этот раз я велел ей сомкнуться и поверх рубашки: от прошлой, после огненного вала Звездочёта, остались воротник да рукав. Металл закрыл грудь, плечи, шею и лицо, оставив узкие щели для глаз и дыхания. Я вдохнул. Сухой жар продрал горло до самых лёгких.

Терпимо.

С уступа вниз вела осыпь, и пламя сомкнулось вокруг сапог уже через пару минут.

Первое гнездо нашлось у самого подножия, в базальтовом выступе. Выемка, светлое кольцо в копоти. Пусто. Первые гнёзда достаются первым, это я уже проходил.

Я пошёл к арке напрямик.

Огонь лизал ноги, поднимался к груди, а броня держала его своим внешним слоем. Металл темнел и осыпался с плеч мелкой чешуёй, и под ней тут же смыкался свежий. Так же Сталь сбрасывала разъеденное в Хищной горе, только там её грызла кислота. Эхо молчало: жар не удар, копить с него нечего.

Лавовые ручьи я перемахивал «Шагом», и кристаллы хрустели в кулаке один за другим. Ближний столб остался за спиной, потом следующий. Я считал их вместо вёрст: пятый, восьмой, двенадцатый, пятнадцатый. Между столбами пламя то опадало по щиколотку, то вставало по пояс, и тогда я шёл вслепую, держа направление на золотую точку по памяти.

Через час с лишним я оглянулся. Уступа с рыжей дверью видно уже не было, стена целиком утонула в мареве. А золотая точка впереди почти не выросла.

На ходу я открыл окно брони. Строк в нём прибавилось.

Живая Сталь

Поглощение урона: 33%

Целостность: 89%

Такой строки я раньше не видел. Вот оно как. Здешний огонь ест, и ест он броню, которая сама жуёт что угодно. Понемногу, по чешуйке с каждого шага.

Останавливаться я не стал. Вытащил из наруча две заточенные монеты, и Сталь открыла на запястье пасть с мелкими зубами. Монеты хрустнули в ней сухарями. Металл к металлу, ей такое по вкусу. Цифра в окне поползла вверх и встала на девяноста семи процентах.

Второе гнездо сидело на базальтовом островке посреди лавового ручья. Я перенёсся туда «Шагом» и заглянул в выемку. Светлое кольцо. Кто-то не поленился и сюда.

Третье гнездо показалось издали. Впереди, почти на моём пути к арке, поднимался столб толще всех прочих, и у его подножия, внутри самого пламени, чернел базальтовый пень. Огонь там стоял сплошной ревущей стеной. Самое место для трудного гнезда. Я подошёл, сколько пускал жар, и прищурился сквозь щели брони.

В пне темнела выемка. В выемке светлело кольцо.

Пусто.

Я постоял ещё немного, на всякий случай. Вдруг эссенция просто отлучилась и сейчас вынырнет из огня с руганью, как Булыжник из своей щели. Не вынырнула. Столб ревел над пнём, а пламя у моих сапог тянулось туда же, к выемке. Пламени, видать, тоже было любопытно, кто тут похозяйничал.

Кто-то прошёл сквозь эту стену до самого пня и вынес эссенцию. Спокойно прошёл, раз уж кольцо чистое, без следов борьбы. Так по огню гуляют разве что у себя дома. Лента Вдовы, помнится, задымилась от одного Истока.

Ну что ж. На Земле и на Воде мне оставляли самое вкусное, а здесь подъели даже его. Хоть арку не унесли, и на том спасибо.

Часа через два дорогу к арке сжало. Столбы встали двумя рядами, настоящей колоннадой, и между рядами осталась полоса шириной шагов в пятьдесят, а длиной в сотни. Пол горел, столбы ревели с обеих сторон. Обходного пути не было: за каждым рядом стоял следующий, плотнее. К дальнему концу проход сужался в горло, где столбы сходились шагов на двадцать.