В горле на базальте белело пятно.

Звезда инея, от центра до края шагов десять. Там, где в неё упиралось пламя, оно гасло, и над краем с шипением поднимался пар. Внутри звезды не горело ничего.

В самом центре неподвижно стоял человек с белыми волосами до плеч.

Вот чей иней не таял на Земле под солнцем.

Место он выбрал толково. Лететь здесь нельзя, и обойти негде. Идти к нему придётся по огню, а каждая моя остановка будет стоить броне лишней чешуи.

Я не сбавил шага.

— Две эссенции, — сказал Белый Зверь.

Голос дошёл сквозь рёв на удивление ясно. В его звезде огонь не шумел.

— Земля и вода. Когда я проходил, трудные гнёзда были полны. Ты шёл следом, а трудные гнёзда ты любишь. Взять стихию в себя тебе нечем, ты бесстихийный. Значит, обе в наруче. — Он помолчал. — Я перед входом долго на него смотрел. Достань обе, положи на камень и проходи.

Ах вот что тебе понадобилось в моём наруче. Моих двух тебе, значит, не хватает. Решил пройтись по чужим карманам.

— Ты загородил мне дорогу, — ответил я на ходу. — Освободи проход. Иначе заберу и твою.

Задерживаться я не собирался. Арка ждала у него за спиной, Безликий ждать не станет, а этот бледный пусть считает что хочет, лишь бы не мешал идти.

Зверь не ответил. Только поднял ладонь.

По базальту от звезды покатился белый вал, низкий и быстрый. Пламя перед ним гасло полосой. Вал ударил мне в грудь, и у шеи на миг развернулся призрачный капюшон кобры. Холод ткнулся в него и осыпался под ноги инеем. На горячем камне иней тут же зашипел.

— Одна магическая атака в сутки, — сказал Зверь всё так же ровно. — Могол кричал это на весь стадион. Я считал.

Записи, значит, пересматривал. И первую атаку потратил на одно: снять с меня защиту. Холодный расчёт, без единого лишнего движения. Капюшона у меня больше нет до завтра, а бой только начался.

Неприятно, когда тебя разбирают по записям. Ладно. Записи остались на стадионе, а кое-что из того, что я добыл в этой башне, ещё ни одна запись не видела.

Я шёл дальше. До Зверя оставалось шагов тридцать пять.

— Хорошо считаешь, — сказал я. — Только за двадцатью шагами тебе прятаться недолго.

— Тридцать, — поправил Зверь и отступил ровно на столько, на сколько я подошёл.

Вокруг меня что-то хрустнуло. Слева и справа из воздуха выросли белые копья, длинные, в мой рост. Сверху, из-за столбов, нацелились ещё два, и все четыре смотрели остриями мне в грудь. Понятно. Встанешь отбиваться, а огонь тем временем доест броню. Не дождёшься.

Одним «Шагом» я ушёл вперёд и вбок на восемнадцать метров, миновав все четыре копья.

Воздух смялся, под сапогами снова оказался горячий камень, и прямо передо мной уже висело пятое копьё. Оно ждало в точке выхода. Адрес ему, похоже, сообщили заранее.

Удар пришёлся в плечо. Сталь выдержала, но меня развернуло, и боль отдалась до самых зубов. По металлу расползлась белая корка инея, цифра в окне брони мигнула и встала на девяноста одном. Под рёбрами шевельнулось Эхо, совсем немного. Толку от него никакого: Эхо бьёт вплотную, а Зверь стоял шагах в тридцати. Он снова отступил, ровно на те шаги, что я выиграл прыжком.

Прыгал я сам, по своей воле, а он всего лишь поставил копьё туда, куда я приду. Обидно. Зато доходчиво.

— Восемнадцать метров, — сказал Зверь. — Каждый раз восемнадцать.

Прыжки, выходит, он тоже посчитал. Куда бы я ни перенёсся, копьё уже будет там. «Шагом» до него не добраться.

Пока я выпрямлялся, пламя успело подняться мне до колен, и с наголенников снова посыпалась чешуя. Каждый миг на месте здесь стоил дороже шага вперёд. На то и был расчёт.

— Автограф после боя, — сказал я, стряхивая иней с плеча. — Без очереди.

Я снова пошёл вперёд. Пешком, по огню, без остановок.

Копья выросли опять, на этот раз шесть, со всех сторон сразу. Ладно, Зверь, хотел увидеть всё, что было в записях? Смотри.

Я раскрыл ауру.

Над плечами вспыхнул бледный свет, и девять фантомных клинков разошлись вокруг меня каруселью. Копии Проклятого меча и ятаганов из когтей крота встретили копья на подлёте. Одно копьё распалось надвое, другое клинок поймал плашмя и отбросил в столб, где оно вспыхнуло паром. Остальные раскрошило в воздухе. Белые обломки сыпались на базальт, звенели и шипели в огне. До меня не долетело ни одно. А я всё шёл.

Зверь смотрел на карусель так же, как днём на мой наруч. Не моргая. Копья у него больше не росли, и губы едва заметно шевелились. Считал, надо думать, сколько у меня клинков и как быстро они ходят.

Каменный и водяной мечи я сразу увёл за спину, низко, в огонь и марево позади себя. Оттуда Зверю их не разглядеть: спереди их загораживал я сам, а сзади прятали пламя и дрожащий воздух. Пусть смотрит на то, что ему знакомо.

Отступать он почему-то перестал. Тридцать шагов, двадцать пять. На двадцати я толкнул клинки вперёд, и все девять сорвались к нему.

Зверь даже руки не поднял.

Клинки влетели в его звезду, и на лезвиях тут же проступил иней. Они замедлились, прошли ещё шагов пять, побелели целиком и рухнули на базальт на полпути к Зверю. Девять стеклянных звонов, один за другим. Осколки разлетелись по белому камню и растаяли в воздухе.

Такого с моими клинками ещё никто не делал. Уводили, отбивали, но чтобы разбить все девять разом…

— Девять, — сказал Зверь. — Больше у тебя ничего нет.

Вот зачем он подпустил меня на двадцать. Ждал, когда клинки сами придут к нему в мороз.

Злость кольнула, и я её отложил. Смотреть надо было, а не злиться.

Звезда морозила всё, что в неё входит. Пламя на её краю гасло, а пепел, залетая внутрь, падал белыми хлопьями, и всё без единого жеста хозяина. Клинки замёрзли, а Зверь так и стоял, опустив руки. Мороз работает сам, без приказа. Хватает всё подряд, что окажется рядом с ним. И хватает не сразу: клинки успели пролететь пять шагов, прежде чем замёрзнуть окончательно.

Ага.

— Ничего, говоришь? — сказал я.

Я вывел из-за спины оба меча, которых не было ни в одной записи. Каменный, тяжёлый, в бурых жилах. И водяной, прозрачный, с живой рябью по лезвию.

Зверь скользнул по ним взглядом и не изменился в лице.

— Фокусы ауры, — сказал он. — Вода у меня встаёт льдом.

— Вот и славно.

Я толкнул Меч Воды.

Он ушёл вперёд и вонзился в базальт за шаг до края звезды. Камень под ним вздулся, и из точки удара поднялась вода. Сначала по колено, потом выше человеческого роста. Стена воды покатилась вперёд по горящему полу, и пламя под ней взорвалось паром. Всё горло между столбами заволокло белым, а сквозь шипение и рёв донёсся грохот сорванной плотины. Пятнадцать метров вода прошла за один миг.

Звезда схватила её на входе. Передний гребень побелел и встал коркой, но следом шла вся масса, и она перехлестнула через корку, обогнула Зверя с двух сторон и сомкнулась у него за спиной.

Потом мороз догнал её.

Вода вокруг Зверя застыла разом, со стеклянным треском, и лёд запер его по грудь. Зверь рванулся. Лёд не пустил, а аура тем временем делала своё. Остатки воды за спиной, пар над головой: всё белело и нарастало, слой за слоем, пока над ним не встала ледяная глыба. Наружу торчали только белая голова и одно плечо.

Зверь дёрнул плечом раз, другой. Лицо у него так и осталось без выражения, только по белой щеке пополз иней, его собственный. Чем сильнее он рвался, тем быстрее росла глыба: аура работала без хозяина и хозяина не спрашивала.

Он сам себя и заморозил. Я ему только воды принёс.

Каменный меч сорвался из ауры без всякой паузы. Я направил его наискось, и он вошёл в базальт перед глыбой, целясь в ближний столб у неё за спиной.

Склон на Земле скалился шипами, и здесь базальт оскалился так же. Гребень пошёл от точки удара под самым ледником. Глыба треснула снизу доверху и разлетелась на куски, а шипы, каждый в два моих роста, ударили Зверя сквозь лёд и подбросили его. Гребень дошёл до своего конца и швырнул его в огненный столб.