Столб вспыхнул добела. Шипение пара, и всё.

Шипы осыпались обратно в щебень, лёд на базальте потёк водой. Звезда инея растаяла вместе с хозяином, и пламя снова поползло по горлу, к самым моим сапогам.

Пластина в наруче потеплела.

Участник «Белый Зверь» выбыл.

Оба меча вернулись к моим плечам, и ауру я тут же свернул: выносливость таяла, а держать над плечами два меча без единой копии смысла не было. Я стоял и смотрел на столб. Из самой его гущи тянулась вверх серая полоса пепла. Её уносило к своду, в чёрную трещину над столбом, и обратно не возвращалось ни хлопьев.

У подножия столба, прямо в огне, что-то шевельнулось и сверкнуло искрами.

— Ты его! — затрещало оттуда. — В столб! Моего! Ты!

Эссенция Огня оказалась с кулак, как и прежние две: комок пламени вокруг рдеющего уголька. Она подпрыгивала у основания столба и при каждом слове сыпала искрами.

— Сырость! — шипела она. — Огарок! Трут ты отсыревший! Фитиль чадящий, тебя и поджечь стыдно!

— Он первый встал у меня на дороге, — сказал я.

— Он меня поймал! Он меня полдня носил! А ты его в мой же столб! Головешка! — Уголёк полыхнул. — Не дамся!

И нырнула в огонь.

Я сунул правую руку в столб по локоть и сжал пальцы.

Жар внутри был другой, чем на равнине. Там он лизал, а здесь вгрызался. Сталь на руке почернела и полезла чешуёй, под металлом обожгло кожу, а в кулаке забилось и зашипело. Я выдернул руку. Цифра в окне брони провалилась до восьмидесяти четырёх.

— Пусти! — визжал кулак. — Сгоришь, мокрица! Задымишься!

— Не сегодня, — сказал я. — Заточить!

Кулак вспыхнул белым, и аура развернулась сама. Первыми над плечами встали фантомные клинки, все девять, целые, без единой трещины. Вот и хорошо. А то я уже прикидывал, как полезу дальше с двумя мечами на всю башню.

Из кулака рвануло вверх, и в хоровод встал третий меч. Рыжий, с тлеющей кромкой, над которой дрожало марево. Я пробежал глазами окно: Меч Огня (+20), эпический; урон Огня отдельной строкой, «Огненный вал», полоса пламени на пятнадцать метров, раз в час. Всё по порядку, как у старших.

Плечам прибавилось работы: тяжесть каменного меча дополнил жар огненного. Теперь над ними висело двенадцать клинков, один горячее другого.

— Это что⁈ — затрещал новенький. — Где я⁈ Я огонь вольный! Я горел! А он меня в кочергу!

— Кочерга, — проскрипел Булыжник с другого плеча, — это ты ещё губу раскатал, искра. Меня вон в лопаты метили. А у него дома, небось, и печка есть. Печке без кочерги никак. Смекаешь, к чему?

— Буль… сажу выгребать… Каждый день… буль… — торопливо подхватил Меч Воды.

Огненный меч зашипел и притих. Только кромка тлела обиженно.

— Сиси будет рада, — сказал я.

Над плечами больше не пискнули.

Оба вала, земляной и водяной, ещё почти час будут отсыпаться. Ауру я снова свернул, и мечи растаяли вместе с копиями.

Теперь дорога.

Золотая точка арки с тех пор, как я вошёл в колоннаду, подросла, но до неё лежала ещё добрая треть равнины. Час по огню, если повезёт, с кристаллом на каждом ручье и с монетами для брони. За аркой лестница. Лестницы тут от уровня к уровню только растут, так что эта меня ничем хорошим не порадует. Безликий там уже у самой крыши. Пойду обычным путём, и отрыв будет только расти.

Я задрал голову.

Столб, в который улетел Зверь, бил прямо в свод. Пепел ушёл по нему в трещину и обратно не вернулся. Воздух в столбе тянет вверх, а раз тянет, значит, наверху есть куда. Следующий уровень Воздух. Что, если эта трещина ведёт прямо туда, мимо остатка Огня и мимо лестницы?

А может, никуда она не ведёт. Может, упрётся в сплошной базальт на двадцатом шаге.

Трещина узкая, человеку в неё не пролезть, пробивать придётся на подъёме. Остановиться под сводом и заглянуть, что там, не выйдет: столб не отпустит. Ошибусь, и сгорю. Окажусь на площади живым, с погасшим пропуском, и к вершине больше не попаду. А три меча останутся здесь, в огне, где я выбыл, и подберёт их кто-нибудь другой. Вдова, к примеру. Ей тут как дома.

Риск. Зато если выгорит, Безликий узнает, каково это, когда тебя догоняют из-под пола.

Я прикинул ещё раз, медленнее. Броня держится на восьмидесяти четырёх процентах, монеты в наруче есть. Огонь в столбе злее, чем на равнине, а насколько злее, узнаю только внутри. Свод далеко, зато поток быстрый, и долго жариться не придётся. Если трещина глухая, клинки её расширят, а дальше посмотрим, кто крепче, базальт или я.

Ладно. Решено.

Ещё две монеты хрустнули в пасти на запястье. Девяносто два.

Я выпустил Эгиду, и столб тут же потянул её к себе. На входе это правило меня остановило, а теперь работало на меня. Сам щит выше десяти метров не поднимается, но здесь ему и не придётся: понесёт поток.

— Ну что, Пекло, — сказал я столбу. — Подбросишь?

Я встал на Эгиду и сам направил её в огонь.

Поток подхватил щит и швырнул вверх. Рёв сомкнулся со всех сторон и съел все прочие звуки. Перед глазами не осталось ничего, кроме рыжего и белого, и это рыжее с белым неслось вниз мимо меня.

Огонь здесь был злее, чем на равнине, во много раз злее. Сталь сыпала чешуёй без передышки, и окно брони фиксировало это за меня.

88.

81…

Перед глазами всплыла новая строка, которой раньше не бывало.

Эгида Небесного Рыцаря

Прочность: 500/500

Последнее число не продержалось и мига. Четыреста восемьдесят, четыреста шестьдесят. Щит под сапогами гудел, но держал.

Семьдесят четыре.

Под металлом на груди затлела рубашка. Запахло палёным, и этот запах я помнил ещё со Звездочёта. Видно, у меня с рубашками и огнём такая судьба. Кожу пекло так, что хотелось содрать её вместе с бронёй. Я стоял и терпел.

Колени сами просили согнуться, и я им не дал. Сгорбишься на щите, и поток собьёт его набок, к стенке столба, где огонь гуще. Держи середину, сказал я себе. Держи и не дёргайся, до свода недолго.

Четыреста тридцать.

Сквозь огонь проступил свод. Чёрный, в трещинах, он летел мне навстречу. Узкая щель, в которую ушёл пепел, росла на глазах. Пора.

Я снова раскрыл ауру. Девять фантомных клинков развернулись над Эгидой, рядом встали все три стихийных меча. Земля и Вода ещё отсыпались после Зверя. Огненный рвался в дело, но бить огнём в потолок из самой середины пожара я не стал: здешний свод такого добра и так нахлебался.

Значит, просто железом. Двенадцать клинков, в одну точку.

Я свёл их перед щитом, остриём к трещине, и ударил всеми сразу.

Свод треснул над головой, камень брызнул в стороны и полетел вниз мимо меня, сквозь огонь. Эгида с размаху вошла в пролом.

В щели брони ударил холодный воздух.

Около полуночи на площади всё ещё горели фонари. Лотки с колбасками стояли свёрнутые, под навесами пахло остывшим жиром, а от золотой плиты так никто и не ушёл.

Мальчишка держался у самого края. Шляпа опять съехала ему на нос, он сдвинул её на затылок и перехватил игрушечный кирпич поудобнее.

Мостовая у арки вдруг побелела. Там, где днём старик обещал возвращать убитых, по камню расползся иней, а на инее оказался человек. Полежал, упёрся ладонью в мостовую и поднялся сам. Бледный, с серым пеплом в белых волосах.

Мальчишка узнал его сразу. Этот днём долго смотрел на наруч Кирпича, а потом ушёл в башню, ни с кем не попрощавшись.

— Зверь, — прошептал кто-то рядом. — Это ж Белый Зверь.

— Был, — отозвались сзади. — На плиту глянь.

На плите, на рыжей полосе, имя «Белый Зверь» потускнело и погасло.

Уходить Зверь не стал. Он подошёл к плите и встал поодаль, и люди вокруг него сами отодвинулись на шаг. Иней у него под сапогами больше не проступал.

— Случайность, — объявил долговязый в клетчатом жилете. Кружку он где-то потерял, и пальцы теребили пуговицу на жилете. — Оступился человек. В лаву. С каждым бывает.