— Э! Э-э-э! — заскрипел над плечом Булыжник. — Это чего⁈ Ножки мои где⁈ Ручки где⁈ Ты чего со мной сотворил, дробилка ходячая⁈ Я камень вольный, я полвека в нише пролежал, а он меня в железку! В зубочистку!

Меч дёрнулся в ауре, норовя развернуться ко мне остриём. Не вышло. Живой, значит. Форму сменил, характер оставил при себе.

— Ещё одно слово, — сказал я, — и поедешь к моим зомби. Мечей у них полный цех. А лопаты ни одной.

Меч замер.

— … Лопаты? — переспросил он шёпотом.

— Черенок приделаем. Будешь копать.

Над плечом обиженно засопели, и меч перестал даже покачиваться.

Мастерская отсюда, правда, не откликается, и Булыжник это наверняка понимает. Ничего, лопата подождёт до возвращения.

Ну, посмотрим, на что ты годишься.

Ниже по склону, метрах в двадцати, из камня торчал выступ, и мимо него как раз катилась глыба. Я мысленно толкнул меч. Он сорвался с места и вонзился в склон шагах в десяти подо мной.

Склон вздыбился. От точки удара вниз побежал гребень: шипы один за другим вырастали из камня, каждый в два моих роста, с сухим треском — словно склон оскалился. Гребень догнал глыбу у самого выступа, подбросил её и расколол о шипы надвое. Выступ снесло целиком, и обломки загрохотали вниз по склону.

Через пару ударов сердца шипы осыпались обратно в щебень. Меч выдернулся из камня и вернулся на место в ауре.

— Для лопаты недурно, — сказал я.

— Для лопаты⁈ — Меч аж подпрыгнул. — Ты видел⁈ Видел, как я её⁈ Пополам! И выступ заодно!

— Видел, видел.

— То-то же, — проворчал он, очень довольный.

Я толкнул его ещё раз. Меч остался на месте, а перед глазами всплыла строка.

Каменный вал: перезарядка 59:48.

— Что, двуногий, кончился запал? — тут же съязвил меч. — Сиди теперь, кукуй. Почти час.

— Зато ты за этот час научишься молчать, — ответил я.

Меч заткнулся.

Ауру я свернул. Фантомы растворились над плечами, и Меч Земли ушёл вместе с ними, как положено части ауры, напоследок обиженно скрипнув. Таскать хоровод клинков на подъёме незачем, выносливость ещё пригодится.

К перевалу я поднимался «Шагом», напрямик, с уступа на уступ, срезая витки, которые совсем недавно пролетал вниз верхом на глыбах. Ещё один кристалл хрустнул в кулаке. На камни, что катились мимо, я только поглядывал: пусть себе едут.

У выходной арки на перевале я оглянулся. Тропа внизу тонула в пыли, петли серпантина сливались в серую рябь, а место, где я входил, было уже не разглядеть.

Уровень 1 из 5 пройден.

Я шагнул в арку.

Нового простора за ней не нашлось. В толще стены вверх уходила тесная винтовая лестница из золотистого камня, и на каждом витке светилось узкое окно. За спиной проём погас, и на его месте осталась гладкая стена. Вниз хода не было.

Я подошёл к окну. Внизу лежала площадь: крыши и балконы, всё мелкое, игрушечное, и сам я стоял уже выше крыш. Вот она, та самая башня в сотню шагов поперёк, которую я разглядывал утром снаружи. Изнутри её уровни тянутся без конца и края, а лестница напоминает, что лезу я всё-таки по башне, этаж за этажом.

У подножия, там, где утром пустовал круг, лежала золотая плита. Её облепила толпа, гуще, чем лотки с колбасками. Что на ней, отсюда было не разобрать. Табло какое-то, что ли.

Я пошёл вверх. Окна оставались за спиной одно за другим, а лестница всё заворачивала вокруг каменного столба. На первых витках в окнах ещё мелькали крыши. Потом остались шпили. Потом и они ушли вниз.

Я попробовал срезать «Шагом» до следующего поворота. Срезал. За ним оказался ещё один, такой же. Здесь бы Эгиду выпустить, только щит в этой тесноте и повернуть негде.

Когда впереди наконец посинело, я уже успел пожалеть, что свернул ауру. Булыжник хоть поругался бы для разнообразия.

Дверь нашлась ещё через несколько витков. Синяя, того же цвета, что второй отсвет входной арки. За ней шумела вода.

Я толкнул дверь.

За ней шумела целая река. Я стоял на мокром камне на дне ущелья, а река неслась навстречу сверху, издалека, через перекаты и пороги, срываясь с уступов водопадами. Отвесные стены, тёмные от сырости, почти не оставляли ей берега: вода била прямо в скалу, откатываясь пеной. Волны шли одна за другой, смывая вниз всё, что стояло в потоке. При мне течение сорвало с порога корягу и пронесло мимо, в дымку.

Два гнезда нашлись на нижних порогах, в скале у самой воды, со знакомыми светлыми кольцами. Оба пустые. Третья эссенция, значит, ждёт где-то у истока.

Я выпустил из наруча Эгиду и первым делом взвесил её на руке. Лёгкая. Тяжесть Земли осталась за аркой. Я встал на щит и пошёл вверх, над ущельем, повыше, чтобы махнуть через всю реку разом.

Над краем ущелья открылось ещё одно, за ним другое. Реки резали каменное плато во все стороны, исчезали под скалами и снова выходили на свет. Дальние водопады отсюда казались белыми царапинами. Мой путь был только одной из этих расселин.

Земля тоже маленькой не была. Но там я хотя бы видел перевал. Здесь за каждым хребтом вставал следующий, и края второго уровня я так и не нашёл.

Река поднялась следом.

Вода встала столбом, потянулась за щитом и хлестнула по краю Эгиды так, что меня едва не снесло. Я поднялся выше, и столб вырос вместе со мной. Нырнул вниз, и вода опала обратно в русло.

Понятно. Здесь вода хватает всё, что над ней. Каждый уровень ломает полёт по-своему: Земля утяжеляет, Вода цепляется.

Тогда пойдём понизу. Я опустил щит к самому потоку, на ладонь над гребнями, куда вода не дотягивалась, и дал вперёд. Встречная волна поднимала передний край Эгиды, щит перемахивал через гребень, и я ловил следующий. Эгида по-прежнему летела, только у самой воды. Глиссер. Со стороны, наверное, сёрфинг, только против течения. Откуда в голове эти слова, я выяснять не стал. Некогда.

Пороги уходили назад один за другим, и к седьмому брызги секли лицо без передышки, а рубашка давно прилипла к спине. Вскоре я перестал замечать, что мокрый. На двенадцатом пороге впереди встал первый водопад, стеной в десяток ростов. Подниматься над ним на щите значило лезть туда, где вода достанет. Я сжал Эгиду в наруч и ушёл «Шагом» на уступ в стене, с него на следующий, всё выше, а наверху снова выпустил щит на воду.

Дальше пороги пошли чаще. Ущелье сужалось, и полоска неба над головой становилась всё тоньше. Мутная зелень в воде сменилась стеклянной прозрачностью, сквозь которую виднелись камни на дне. Второй водопад, третий. Кристалл в пальцах потускнел и осыпался пылью, я достал новый. На пятом водопаде я обернулся: внизу, сколько хватало глаз, тянулась белая лестница порогов, и дверь, через которую я вошёл, давно потерялась где-то в её конце.

Подъём занял немало времени. К истоку я добрался вымокшим до нитки.

Исток бил из скалы над последним уступом и тут же срывался вниз водопадом. В родниковой чаше кто-то плескался. Элементаль воды оказался ничем не лучше земляного: прозрачный, с кулак, скользкий и юркий. Он окатил меня брызгами и заверещал:

— Лапы прочь, сухопутный! Сушь ты ходячая!

Потом нырнул в водоворот, вынырнул под струёй водопада и ещё долго не давался в руки. Времени он у меня отнял порядочно, хотя меньше, чем Булыжник. В конце концов я ухватил его за скользкий бок.

Теперь я знал, как с ними обходиться.

— Заточить!

Аура снова развернулась сама, и меч воды встал в неё рядом с земляным. Я пробежал глазами окно: всё то же, что у старшего, только урон Воды да «Водяной вал» — бегущая стена воды на пятнадцать метров, раз в час. Принцип понятен.

— Буль… это кто… — забулькал новенький торопливой скороговоркой, захлёбываясь. — Где я, кто я, верни, где взял, сухарь ты двуногий, мокрица береговая…

— Цыц, лужа, — проскрипел земляной раньше, чем я успел открыть рот. — Знаешь, что он с такими делает? К зомби. Черенок в зубы, и копать. Понял?

Новенький булькнул и затих.

Надо же. Даже говорить ничего не пришлось. Смену себе воспитал.

Я убрал Эгиду. С высоты истока река внизу казалась тонкой серебряной ниткой на дне ущелья. Арка стояла тут же, в скале у родника.