Тут площадь прорезал ветер. Резкий порыв ударил вдоль ленты, сорвал с седого мужика в фартуке шапку, которую тот так и держал у груди, хлопнул белой холщовой лентой по всем колышкам разом и пропал. Так бьёт воздухом, когда мимо на полном ходу проносится тяжёлая повозка.

Повозки не было.

Шорты под рубашкой сжались. Урчание оборвалось на середине, пасть на поясе втянула зубы, все до единого, и броня затихла, плотно прижавшись к телу.

Кого же ты так боишься?

Броня не ответила.

Люди вокруг переглядывались. Мужик в фартуке поднял шапку с мостовой и растерянно повертел в руках. Кто-то неуверенно засмеялся и тут же замолк.

— Гляньте, — сказали у лотка с квасом. — Над аркой.

Золотые буквы над входом потускнели, и под именем проступила строка помельче: «в испытании». Пластина в наруче снова потеплела.

Участник «Безликий» вошёл в испытание.

Никто не видел, как он вошёл. Даже мальчишки на карнизе, а обзор у них был лучше всех. Вдова смотрела на арку, сжав запястье с лентой. Князь больше не держал большие пальцы за поясом. Зверь медленно обвёл взглядом мостовую перед входом. Следов на ней не было.

Старик впервые за весь полдень смотрел на арку дольше, чем на часы. Он ничего не сказал.

До моего часа оставалось четыре. У лотка рядом с закусочной на краю площади я купил за пару медяков широкополую соломенную шляпу.

Закусочная выставила на мостовую столы и табуреты, и почти все они были заняты: отсюда хорошо видно арку. Я занял свободный стол у края, сел, положил ноги на столешницу и надвинул шляпу на глаза.

— Разбудите, когда моя очередь, — сказал я хозяину закусочной.

Хозяин замер с тряпкой в руке. Подумал. Кивнул и ушёл протирать соседний стол.

— Видали?

За соседним столом долговязый тип в клетчатом жилете отставил кружку и объявил на весь ряд:

— Спать он собрался. Перед Золотой башней! Я вам точно говорю, проспит. Проснётся к вечеру, а арка уже закрыта. Старик ясно сказал: не успел, сам виноват.

— Да брось, — возразили ему. — Кирпич не проспит.

— Спорим на серебрушку?

— На золотой!

Долговязый хлопнул ладонью по столу.

— Он испытание за прогулку держит. Видно же: ни стихии, ни ума.

За его столом засмеялись, за соседним заспорили, кто-то принялся собирать ставки. Спорьте, спорьте. Кольма на вас нет, он бы уже линию открыл.

В час над аркой загорелась «Алая Вдова».

Шаги её остановились у моего стола. Сквозь солому шляпы пробивалось солнце, и тень Вдовы легла мне на колени.

— Кирпич, — сказала она. — Я вам говорила у фонтана. Через вторую строку вы пройдёте разве что во сне.

— Помню, — ответил я, не открывая глаз. — Как раз над этим и работаю.

Тень постояла ещё мгновение и ушла к арке. Лента её лежит у меня в наруче. Обещал вернуть на второй строке, туда и отнесу.

Ближе к двум кто-то смахнул мои ноги со стола, и сапоги грохнули о мостовую.

Я не встал. Рука сама нашла чужое запястье, толстое, горячее от искр, и вывернула его вбок и вниз. Громовой Князь охнул и согнулся над столом так низко, что борода легла на столешницу рядом с моими пальцами. Он рванулся раз, другой. Утром предплечье отозвалось камнем, и хватка теперь была ему под стать.

— Руки убери, — сказал я из-под шляпы.

И отпустил.

Князь выпрямился, растирая запястье. По его пальцам пробежала искра и погасла. Он захохотал на весь ряд столов, громко и коротко, потом разом оборвал хохот и сплюнул на мостовую. За соседним столом долговязый в клетчатом жилете поперхнулся квасом.

Над аркой уже горело: «Громовой Князь».

Князь развернулся и пошёл к входу. По дороге он пнул колышек ограждения, и тот улетел шагов на десять вместе с куском белой ленты.

Я вернул ноги на стол и поправил шляпу.

Ближе к трём на стол легла ещё одна тень, узкая и неподвижная. Я приоткрыл глаза под полями шляпы. Белый Зверь стоял у края стола и смотрел на наруч на моём левом предплечье. Долго, не моргая, будто пересчитывал, что там внутри.

Что тебе понадобилось в моём наруче, а?

Над аркой загорелось «Белый Зверь». Зверь отвёл взгляд от наруча и молча ушёл.

В четыре кто-то пнул ножку моего табурета.

— Подъём, — проскрипел над самым ухом старик. — Ты и здесь опаздываешь. Имя уже горит.

Над аркой и правда горело «Кирпич». Я встал и потянулся до хруста в плечах. Мальчишка с игрушечным кирпичом стоял у ленты, в двух шагах от моего стола. Я снял шляпу и нахлобучил её ему на голову. Шляпа съехала до самого носа. Мальчишка сдвинул её на затылок, вцепился в поля свободной рукой и снимать не стал.

У арки я поднёс к проёму пластину. Оттиск башни на ней засветился, и пятицветное сияние в проёме расступилось, открывая проход.

— Я ж говорю, он к вечеру… — начал за спиной долговязый в клетчатом жилете и замолчал.

Я шагнул в арку.

Внешние пространственные перемещения подавлены.

Проверим. Я шагнул «Шагом» на метр вперёд, и воздух привычно смялся. Работает. Сунул пальцы в наруч, нащупал холодный край монеты. Тоже на месте. Позвал мастерскую, и мастерская не откликнулась, как в руднике. Отрезан только выход наружу, остальное при мне.

Снаружи Золотая башня была шириной в сотню шагов. Изнутри края у неё не нашлось. Вокруг расстилался простор, и где он кончается, разглядеть не получалось: дальше всё терялось в дымке. Арка за спиной стояла сама по себе посреди голого камня, и в её проёме ещё виднелся кусок площади с мальчишкой в шляпе.

Уровень первый: Земля.

Впереди уходил вверх склон, по которому, подпрыгивая на уступах, катилась первая глыба.

Она пронеслась шагах в двадцати левее, ухнула с уступа и скрылась внизу, в дымке. Следом сорвалась ещё одна, за ней ещё, и грохот сверху больше не стихал. Я задрал голову.

Склон тянулся вверх на многие километры, серый, в бурых жилах, и где-то наверху упирался в перевал. Там золотилась крохотная точка, выходная арка. Отсюда её можно было закрыть ногтем.

Лететь, так лететь. Я выпустил из наруча Эгиду, бросил её перед собой и встал сверху. Щит не взлетел. Он налился тяжестью, будто его отлили из чугуна, и лёг на камень плашмя, а меня придавило так, словно на плечи взвалили второго такого же Геральта. Я сошёл, и тяжесть отпустила. Уровень Земли, значит: всё, что от неё оторвалось, она тянет обратно. «Шаг» она, выходит, терпит — перенёсся, и снова стоишь на камне. Остальной путь, похоже, придётся проделать ногами.

Тропа шла к перевалу серпантином. Шириной она была с телегу и петляла по склону длинными витками. На прямых участках её прикрывали нависающие скалы, а на поворотах она выходила на открытое место, и как раз там через неё перескакивали глыбы. Камни катились по всему склону без перерыва: мелкие — с бочку, крупные — с хороший сарай. На повороте я постоял, послушал грохот сверху, дождался, пока очередная глыба отскочит от уступа и пролетит мимо, и перебежал.

Первое гнездо эссенции нашлось ещё у подножия, на втором витке. Выемка в скале прямо у тропы, по краю которой шло светлое кольцо, оттиск чего-то круглого, пролежавшего тут годами. Внутри было пусто. Кто-то из четверых успел раньше. Кто первый пришёл, того и эссенция.

Так и пошло. Поворот, ожидание, рывок, длинный прямой участок под скалой, снова поворот. К десятому витку я перестал считать повороты по одному и начал считать десятками.

Безликий ушёл сюда на четыре часа раньше меня, Вдова на три, Князь на два, Зверь на час. Догнать хочется всех. А ещё больше хочется посмотреть, что они бросили там, где им пришлось тяжело.

На четвёртом десятке витков я развязал свёрток Сиси и жевал лепёшки на ходу. Мясо в них было с луком и перцем, тесто ещё мягкое: в наруче время стоит. Остановиться и поесть по-человечески было бы приятнее, только каждая такая остановка увеличивала бы чужую фору. Сиси сказала есть, как проголодаюсь. Я и ем, просто без стула.

Следы попадались тем чаще, чем выше я забирался. Сначала на тропе попалась глыба, рассечённая надвое. Срез гладкий, хоть смотрись в него, без единой крошки. Кто так рубит, гадать я не стал. Витков через пятнадцать я вышел на почерневший от огня уступ. В воздухе всё ещё стоял запах грозы. Скорее всего, Князь: утром искры по его бороде бегали с таким же треском.