— Нет, — ответила она, останавливаясь у двери. — Я просто... хотела поговорить.

Он откинулся на спинку кресла, разглядывая её.

— Проходите. Садитесь.

Айрин подошла и села на стул напротив него. В кабинете было тепло — пожалуй, впервые за всё время она почувствовала себя по-настоящему согревшейся. Здесь пахло чернилами, воском и ещё чем-то, чего она не могла определить. Чем-то, что принадлежало только ему.

— Я осмотрела замок сегодня, — сказала она. — Большую часть.

Лейф приподнял бровь.

— И как вам?

— Он... большой. И пустой.

Он хмыкнул.

— Метко подмечено.

Айрин помолчала, собираясь с мыслями. Она не знала, как начать разговор, ради которого пришла, но чувствовала, что отступать нельзя.

— Ребёнку нужно имя, — сказала она наконец.

Лейф замер. Его серые глаза потемнели, и Айрин показалось, что он сейчас снова закроется, уйдёт в себя, как улитка в раковину.

— Я знаю, — ответил он после долгой паузы. — Думал об этом.

— И?

Он встал из-за стола и подошёл к окну. За стеклом кружил снег — редкий, ленивый, как будто метель устала и решила передохнуть.

— У моего отца было имя, — начал он, не оборачиваясь. — Сигурд. Сигурд Стормград. Он был суровым человеком, но справедливым. Его боялись, но и уважали. — Лейф помолчал. — Я не хочу, чтобы мальчик носил его имя. Слишком тяжёлое.

Айрин слушала, не перебивая. Она впервые слышала, чтобы он говорил о семье.

— А имя вашей матери?

Лейф покачал головой.

— Она была женщиной. Это имя не подойдёт.

— Я имела в виду — в память о ней. Может быть, есть мужская форма?

Он обернулся, и в его взгляде было что-то незащищённое, уязвимое.

— Её звали Элиса. Но мужской формы у этого имени нет. — Он снова отвернулся к окну. — А жаль.

Айрин задумалась. Ей хотелось предложить что-то, что связало бы ребёнка с этим домом, с этой землёй, но не давило бы на него тенью прошлого.

— А имя Тарин? — спросила она. — Оно звучит по-северному. И никого не обязывает.

Лейф замер. Потом медленно повернулся, и в его глазах она увидела странное выражение — не гнев, не отторжение, а что-то, похожее на удивлённое узнавание.

— Тарин, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Тарин. А что... почему вы предложили именно его?

Айрин пожала плечами.

— Просто пришло в голову. Оно короткое, сильное. Подойдёт мужчине, который вырастет на Севере.

Лейф долго смотрел на неё, и Айрин уже начала жалеть о своих словах. Но потом он кивнул — медленно, задумчиво.

— Тарин, — произнёс он ещё раз. — Мне нравится.

Айрин не смогла сдержать улыбки.

— Значит, решено?

— Решено, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на облегчение. — Пусть будет Тарин.

Они смотрели друг на друга, и между ними, в этом тёмном кабинете, пропахшем чернилами и воском, возникло что-то новое — хрупкое, едва уловимое, но ощутимое. Как первый лёд на реке, который трескается под лучами весеннего солнца.

— Вы удивительная женщина, леди Айрин, — тихо произнёс Лейф.

Она смутилась.

— Почему?

— Потому что за четыре дня вы сделали для этого замка больше, чем я за четыре года. — Он отвёл взгляд, словно признание далось ему с трудом. — Вы не побоялись меня. Не побоялись взять на себя заботу о ребёнке, которого все считали обречённым. И теперь... теперь у него есть имя.

Айрин не знала, что ответить. Ком подступил к горлу, и она опустила глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы.

— Я просто делаю то, что должна, — прошептала она.

— Нет, — ответил Лейф, и в его голосе было столько твёрдости, что она снова подняла взгляд. — Вы делаете то, на что у других не хватает духа. И я... я благодарен вам. Больше, чем могу выразить словами.

Он шагнул к ней, и Айрин почувствовала, как сердце забилось быстрее. Лейф остановился совсем близко, и она ощутила исходящее от него тепло, запах дыма и снега, который, казалось, въелся в его одежду.

— Спокойной ночи, леди Айрин, — произнёс он негромко.

— Спокойной ночи, герцог, — ответила она, почти не дыша.

Он проводил её до двери и открыл перед ней. Айрин вышла в коридор, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она шла по тёмным переходам, не разбирая дороги, и всё, о чём она могла думать, — это о том, как близко он стоял, как смотрел на неё, как произнёс её имя.

Что-то изменилось. Теперь она это знала. И это пугало её больше, чем любые северные метели.

---

Ночью Айрин проснулась от тихого плача.

Она вскочила с кровати, не успев даже сообразить, что происходит, и бросилась к колыбели. Тарин — теперь у него было имя, и она мысленно повторяла его, как молитву, — лежал с открытыми глазами и хныкал, беспокойно дрыгая ножками.

— Тише, тише, маленький, — прошептала Айрин, беря его на руки. — Что случилось? Тебе страшно?

Он не ответил, конечно, но прижался к ней, и его тельце, тёплое и дрожащее, постепенно расслабилось. Айрин села в кресло у камина и укачивала его, напевая всё ту же колыбельную, которую помнила смутно, обрывками.

«Спи, мой хороший, спи,

Ветер поёт за окном,

Спи, мой хороший, спи,

Мама пришла в твой дом...»

Она сама не заметила, как слова «мама» сорвалось с губ. И от этого стало странно тепло, как будто в груди распустился цветок.

Тарин затих, задышал ровно, и Айрин продолжала сидеть с ним на руках, боясь пошевелиться. Она смотрела на огонь в камине, на пляшущие тени, и думала о том, как странно устроена жизнь. Она приехала сюда, чтобы выжить, а получила нечто большее — смысл, ради которого стоило бороться.

И где-то там, за стеной, в своей комнате, не спал Лейф Стормград. Он слышал колыбельную, доносившуюся из-за двери, и в его суровом сердце что-то медленно, неохотно, но неудержимо начинало оттаивать.

Глава 6.

Глава 6.

Утро началось с крика.

Айрин подскочила в кровати, сердце колотилось где-то в горле, и не сразу поняла, где находится. Крик повторился — тонкий, требовательный, полный праведного возмущения, — и она узнала голос Тарина.

Он лежал в своей колыбели, красный от натуги, и орал так, будто от этого зависела его жизнь. Айрин бросилась к нему, подхватила на руки, прижала к груди.

— Ну что ты, что ты, маленький, — зашептала она, укачивая его. — Я здесь. Я рядом. Чего ты раскричался с самого утра?

Тарин в ответ заорал ещё громче, и Айрин поняла: он просто проголодался. За те дни, что прошли с его болезни, аппетит у него разыгрался не на шутку, и теперь он требовал еду с настойчивостью, которой позавидовал бы иной придворный.

— Сейчас, сейчас, — пробормотала Айрин, укладывая его обратно. — Потерпи минуту.

Она накинула тёплый халат, который ей выдала Ирма, и выглянула за дверь. Бритта, как по волшебству, уже стояла в коридоре с кувшином тёплого молока.

— Я услышала его, миледи, — сказала она виновато. — Решила сразу принести.

— Ты моё спасение, — выдохнула Айрин, забирая кувшин. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

Бритта просияла и шмыгнула носом, явно довольная похвалой.

Завтрак Тарина прошёл под аккомпанемент его недовольного кряхтения. Он сосал молоко с ложечки, плевался, мазал себе подбородок, но в конце концов насытился и затих, довольно почмокивая губами. Айрин вытерла его, перепеленала и уложила обратно, чувствуя, как постепенно просыпается сама.

— Доброе утро, миледи, — раздался голос за дверью. Это была Ирма.

Айрин повернулась и увидела экономку, стоящую на пороге с каким-то свёртком в руках.

— Доброе утро, госпожа Ирма, — ответила она. — Что-то случилось?

Ирма вошла и положила свёрток на стол.

— Вам пришло письмо из столицы, — сказала она ровно. — Гонец прибыл на рассвете. Сказал, что лично в руки.

Айрин почувствовала, как внутри всё холодеет. Она не ждала писем из столицы. Точнее, ждала — но боялась. После её отъезда прошло больше трёх недель, и она не знала, что случилось с отцом, матерью, братом. Король обещал помилование, но его обещания стоили меньше, чем снег на северном ветру.