Она лежала в кровати, прислушиваясь к дыханию Тарина, и думала о том, как странно устроена жизнь: она приехала на Север, чтобы спасти семью, а обрела новую. Не ту, о которой мечтала в детстве, но, возможно, ту, в которой нуждалась больше всего.

Где-то за стеной раздались шаги. Айрин приподнялась на локте, прислушиваясь. Шаги остановились у её двери, и на мгновение всё замерло. Потом послышался тихий стук.

Она встала, накинула халат и открыла. На пороге стоял Лейф.

— Простите, — сказал он, и в его голосе была неуверенность, которой она никогда раньше не слышала. — Я не должен был приходить. Но я... я не мог уснуть.

Айрин отступила, пропуская его внутрь.

— Проходите.

Он вошёл и остановился посреди комнаты, как заблудившийся странник. Айрин закрыла дверь и подошла к нему.

— Вам снова снятся кошмары? — спросила она.

— Нет. Мне снитесь вы.

Это признание прозвучало так тихо, что она едва расслышала. Но услышала — и почувствовала, как жар приливает к щекам.

— И что же я делаю в ваших снах?

— Вы уходите. — Он поднял на неё глаза, и в них была такая тоска, что у неё сжалось сердце. — Вы уходите туда, где я не могу вас найти. И я просыпаюсь с мыслью, что всё это — лишь сон. Что вас нет. Что Тарина нет. Что я снова один.

Айрин шагнула к нему и положила ладони ему на грудь.

— Я здесь, — произнесла она. — Я никуда не ухожу.

Он смотрел на неё сверху вниз, и его дыхание было прерывистым.

— Пообещайте, — прошептал он. — Пообещайте, что останетесь.

— Обещаю.

Он порывисто привлёк её к себе и обнял — крепко, отчаянно, как будто боялся, что она исчезнет, едва он разожмёт руки. Айрин уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах дыма и хвои, и чувствовала, как его сердце бьётся под её ладонями — быстро, сильно, живо.

Они стояли так долго, слушая, как за окнами воет ветер, и в этом объятии было больше слов, чем во всех их разговорах.

Наконец Лейф отстранился, но не отпустил её. Он взял её лицо в ладони и посмотрел ей в глаза.

— Айрин, — прошептал он. — Я должен сказать вам кое-что.

— Что?

— Я... — Он запнулся, подбирая слова. — Я не знаю, что будет дальше. Возможно, нас ждёт война. Возможно, мы не переживём эту зиму. Но я не хочу умереть, не сказав вам...

Он не договорил. Вместо этого наклонился и поцеловал её.

Поцелуй был нежным, осторожным, как будто он всё ещё не верил, что имеет право на такое. Но Айрин ответила ему — потянулась навстречу, обвила руками его шею, прижалась всем телом. И поцелуй стал глубже, настойчивее, наполнился всем тем, что они так долго прятали друг от друга.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали так, будто пробежали не одну милю.

— Я люблю вас, — прошептал Лейф, касаясь лбом её лба. — Я люблю вас, Айрин де Мортен. И это единственное, в чём я уверен.

Слёзы навернулись на её глаза, но это были слёзы счастья.

— Я тоже люблю вас, — ответила она. — И я останусь. Что бы ни случилось.

Он снова прижал её к себе, и в этом объятии было столько тепла, что холодный Север, казалось, отступил.

Айрин чувствовала, как его сердце бьётся рядом с её — быстро, сильно, в такт её собственному. Его ладони скользнули по её спине, прижимая её всё ближе, и весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать.

— Останься, — прошептала она, отрываясь от его губ ровно настолько, чтобы произнести это слово.

Лейф замер, вглядываясь в её лицо. В его глазах она увидела не только желание, но и страх — древний, глубокий, как северные пещеры.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

— Я никогда не была так уверена в чём-либо.

Он не ответил словами. Вместо этого подхватил её на руки и понёс к кровати, и Айрин, обвивая его шею руками, чувствовала, как дрожат его плечи — не от холода, не от усталости, а от того самого страха, который она только что видела в его глазах. Страха снова поверить. Снова открыться. Снова позволить себе быть счастливым.

В эту ночь они стали мужем и женой по-настоящему. Не по указу короля, не по принуждению, а по взаимному желанию, рождённому из доверия, уважения и той любви, которая выросла между ними среди снегов и опасностей.

Это было неспешно и нежно, с той бережностью, с какой Лейф делал всё, что касалось её. Айрин растворялась в его прикосновениях, в его дыхании, в его тихих словах, которые он шептал ей на ухо — то по-северному, то по-общему, но всегда о ней, о них, о том, что теперь они принадлежат друг другу без остатка.

А когда всё закончилось, и они лежали в объятиях друг друга, обессиленные и счастливые, Айрин впервые за долгое время почувствовала, что она дома. Не в замке. Не на Севере. А в руках этого человека.

— Я боялся, что ты исчезнешь с рассветом, — признался Лейф, гладя её по волосам.

— Я обещала остаться.

— Обещания иногда нарушают.

— Я — нет.

Он улыбнулся и поцеловал её в лоб.

— Ты удивительная, — сказал он. — И я благодарен небесам за то, что ты со мной.

Они лежали в тишине, и Айрин чувствовала, как её сердце переполняется любовью. К этому человеку. К этому ребёнку, спящему в колыбели. К этой земле, которая из чуждой стала родной.

Но покой не мог длиться вечно. Где-то там, вдалеке, уже скакали гонцы короля, и с каждым днём неумолимо приближался час, когда им придётся встретить бурю лицом к лицу.

Айрин знала это. Знал и Лейф.

Но пока, в этот краткий миг, они просто были вместе. И этого было достаточно.

Глава 10.

Глава 10.

Две недели пролетели как один день.

Айрин не помнила, когда в последний раз чувствовала такую усталость — и такое странное, всепоглощающее удовлетворение. Каждый день приносил новые заботы, новые решения, новые лица, и она окуналась во всё это с головой, не оставляя себе времени на сомнения и страхи.

Замок Стормград больше не был пустым. В его коридорах звучали голоса, на кухне не угасал огонь, а во дворе с утра до ночи раздавался лязг оружия — Лейф лично тренировал ополченцев, готовя их к возможной осаде. Айрин видела, как он меняется: ушла та мрачная отрешённость, что так пугала её в первые дни, а на смену ей пришла суровая, собранная решимость человека, которому снова есть что защищать.

Но перемены происходили не только в нём.

Айрин замечала, как постепенно меняется отношение к ней. Северяне больше не смотрели на неё как на чужую. Теперь, встречая её в коридорах или во дворе, они кланялись — сдержанно, по-северному, без раболепия, но с тем особым уважением, которое здесь ценилось дороже золота. Когда она проходила мимо, разговоры не смолкали, как раньше, а напротив — люди часто обращались к ней за советом, делились новостями, спрашивали о Тарине.

— Они приняли вас, — сказала как-то Ирма, и в её голосе Айрин уловила нотки гордости. — Это нечасто случается с южанами.

— Я не южанка, — ответила Айрин, сама удивляясь, как легко теперь слетают с губ эти слова. — Я — северянка. Просто родилась не там.

Ирма усмехнулась, но ничего не сказала. И в этой усмешке было больше тепла, чем в иных похвалах.

---

Тарин рос не по дням, а по часам.

Айрин не могла нарадоваться, глядя, как малыш набирает вес, как его щёчки округляются, а ручки и ножки становятся крепкими и пухлыми. Он уже не выглядел тем измождённым, полуживым созданием, что она впервые увидела в душной комнате с чадящим очагом. Теперь это был здоровый, любопытный младенец, который гулил, пускал пузыри и требовательно орал, если его не кормили вовремя.

Лейф всё чаще проводил с ним время. По вечерам, закончив дневные труды, он приходил в комнату Айрин, садился у колыбели и подолгу смотрел на Тарина, изредка касаясь его маленькой ладошки своим грубым пальцем. Малыш цепко хватал его за палец и не отпускал, и тогда на лице Лейфа появлялось выражение, от которого у Айрин щемило сердце.

— Он сильный, — сказал однажды Лейф задумчиво. — Смотри, как держит. Будто не хочет отпускать.