Она не открыла глаз, лишь покачала головой.

— Я в порядке.

— Лжёшь.

— Немного.

Он помолчал, потом взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от рукояти меча, и Айрин почувствовала, как от этого прикосновения по телу разливается спокойствие.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он.

— О чём?

— О том, что было бы, если бы ты не приехала на Север. — Он гладил её пальцы, и в этом жесте было что-то очень интимное, очень личное. — Я бы так и сидел в этом замке, как зверь в берлоге. Один. И не знал бы, что жизнь может быть... другой.

Айрин повернулась к нему, открыла глаза. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но глаза смотрели на неё с нежностью, от которой у неё перехватывало дыхание.

— А я бы вышла замуж за какого-нибудь придворного, — тихо произнесла она, — и никогда не узнала бы, что такое настоящая любовь.

Он наклонился и поцеловал её — нежно, неторопливо, как будто у них было всё время мира. Айрин ответила, обвила его шею руками, прижалась всем телом, и на мгновение война, тревоги, страхи — всё отступило, растворилось, стало неважным. Осталось только это: его тепло, его дыхание, его сердце, бьющееся рядом с её.

---

Утром накануне выступления Айрин вышла во двор.

Воины собирались в отряды, седлали лошадей, проверяли оружие. Лейф стоял у ворот, разговаривая с ярлами. Айрин не подходила: она знала, что сейчас им нужно обсудить последние детали, а женщинам на таких советах не место. Вместо этого она поднялась к Тарину, который играл с Бриттой в комнате.

— Мама, — произнёс он, увидев её. Это было первое осознанное слово, и Айрин почувствовала, как сердце сжимается от нежности.

— Да, мой хороший, — ответила она, беря его на руки. — Мама здесь.

Тарин обхватил её шею ручками и прижался щекой. От него пахло молоком и чем-то сладким, детским, и Айрин на мгновение забыла обо всём: о войне, о страхе, о завтрашнем дне. Осталось только это — тёплое тельце, прижавшееся к ней, и безграничное доверие в тёмных глазах.

— Ты будешь ждать папу? — прошептала она. — Будешь?

Тарин загулил что-то невнятное, что только при очень большом желании можно было принять за согласие, но Айрин и не требовался ответ на самом деле.

— Я тоже, — сказала она. — Мы оба будем ждать.

---

Лейф ушёл на рассвете.

Айрин стояла на стене, закутавшись в плащ, и смотрела, как отряды выходят из ворот. Их были сотни: пешие воины с копьями и топорами, всадники на косматых северных лошадях, лучники с луками за спиной. Волчье знамя Стормградов развевалось впереди, и рядом с ним — знамёна ярлов: медведь, орёл, змей, секира.

Лейф был впереди, на чёрном коне. Он не обернулся, но Айрин знала: он чувствует её взгляд. Так же, как она чувствует его.

Она смотрела, как колонна медленно уходит в утренний туман, как растворяются в нём фигуры воинов, как тают знамёна, оставляя после себя лишь тишину и пустоту.

— Возвращайся, — прошептала она, и слова её растворились в холодном воздухе. — Возвращайся к нам.

Скади, стоявший рядом, тихо заскулил. Айрин опустила руку и погладила его по голове.

— Мы будем ждать, — сказала она, и в её голосе не было слёз. Только спокойная, холодная решимость. — И он вернётся. Обязательно.

Она ещё долго стояла на стене, глядя на пустую дорогу. Потом повернулась и пошла в замок.

Впереди были дни ожидания — мучительные, бесконечные, полные тревоги.

---

Вечером того же дня Айрин сидела в библиотеке, пытаясь читать.

Это не помогало. Буквы расплывались перед глазами, мысли уносились далеко — туда, где по узким горным тропам шли её муж и её народ. Она представляла, как они идут через перевалы, как ветер хлещет их лица, как под копытами коней осыпаются камни. И от этих мыслей внутри всё сжималось в тугой комок.

Отец зашёл в библиотеку, неся с собой запах травяного отвара, которым его всё ещё поили по вечерам.

— Не спится? — спросил он, опускаясь в кресло напротив.

— Ты тоже не спишь.

— Старикам не нужно много сна. — Он слабо улыбнулся. — А молодым — тем более, когда их мужья уходят на войну.

Айрин отложила книгу и посмотрела на него. Он сидел, закутавшись в тёплый плащ, и его лицо в свете камина казалось старше, чем днём. Но глаза были ясными, и в них она видела тихую мудрость, которая всегда была присуща её отцу.

— Ты боишься? — спросила она.

— За Лейфа? Да. — Он помолчал. — И за тебя. И за мальчика. И за всех, кто сейчас на перевале.

— Я тоже.

— Это нормально. Страх — не слабость. Слабость — позволить страху управлять собой.

Айрин слабо улыбнулась.

— Ты всегда так говорил.

— Потому что это правда. — Отец протянул руку и взял её за ладонь. — Ты сильная, Айрин. Сильнее, чем думаешь. И Лейф вернётся. Он знает, ради кого сражается.

Айрин кивнула, чувствуя, как отцовское тепло понемногу разгоняет холод внутри.

— Расскажи мне о маме, — попросила она вдруг.

Отец вздохнул, и в его глазах мелькнула та самая боль, которую он носил в себе с тех пор, как вернулся.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Какой она была, когда вы встретились. О чём мечтала. Что любила.

Он долго молчал, и Айрин уже решила, что он не ответит. Но потом он заговорил — тихо, медленно, подбирая слова, будто доставая их из глубины памяти.

— Она была смешливой, — начал он. — Очень. Могла рассмеяться в самый неподходящий момент. Однажды на приёме у старого короля она прыснула от шутки, которую я сказал ей на ухо, и весь зал обернулся. Ей было так стыдно, что она краснела до самых плеч. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что у Айрин защипало в глазах. — Я полюбил её в тот самый миг. И всю жизнь любил.

Айрин слушала, не перебивая, и по её щекам текли слёзы. Отец рассказывал — об их первой встрече, о свадьбе, о том, как мать учила её ходить, как радовалась первым словам дочери, как гордилась ею, когда та читала свои первые книги. И в этих рассказах мать оживала — не как воспоминание, а как живая, тёплая, настоящая.

— Она бы гордилась тобой, — закончил отец, и его голос дрогнул. — Так же, как горжусь я.

Айрин не ответила. Она просто сидела, держа отца за руку, и чувствовала, как внутри, рядом с болью, разливается что-то светлое.

Глава 25.

Глава 25.

Ожидание было страшнее любого боя.

Айрин не знала, сколько прошло времени — часы или дни. Дни, наверное. Гонец прискакал на вторые сутки: войско заняло перевал, засады расставлены, всё идёт по плану. Потом — тишина. Такая, которая выматывает хуже криков и лязга стали, потому что в ней рождаются самые страшные картины.

Она ходила по замку, не находя себе места. Вместе с Ирмой они подготовили большой зал к приёму раненых: настелили солому, нарезали бинтов, вскипятили воду. Работа помогала — не думать, не прислушиваться, не вздрагивать от каждого звука за окном. Но стоило остановиться, как тишина наваливалась снова, и Айрин ловила себя на том, что смотрит на юг, туда, где за тёмными горами решалась их судьба.

Бритта не отходила от Тарина, и Айрин была ей благодарна: самой ей было бы трудно сейчас заботиться о ребёнке, когда мысли метались между страхом и надеждой. Мальчик, не понимая тревоги взрослых, жил своей обычной жизнью — ползал, смеялся, требовал еду и внимание. И в этом была своя, особая магия: глядя на него, Айрин на мгновение забывала о войне.

Отец сидел в библиотеке, делая вид, что читает. Томас, которого Лейф оставил защищать замок, рвался на передовую, но смирился с приказом и теперь с утроенной силой муштровал ополченцев. Айрин слышала со двора его крики — резкие, по-мальчишески ломкие, — и думала о том, что брат так и не научился скрывать своё нетерпение.

---

Вести пришли на четвёртый день.

Айрин стояла на крепостной стене, когда вдали показался всадник. Он скакал на взмыленном коне, размахивая рукой, и Айрин почувствовала, как сердце уходит в пятки. Она не помнила, как спустилась вниз, — только что стояла наверху, а вот уже бежит через двор, не замечая ни луж, ни грязи, ни удивлённых взглядов.