— Откуда вы знаете?

— Ирма доложила. — Он помолчал. — Она редко говорит о ком-то хорошо. Но о вас... она сказала, что вы упрямая.

Айрин невольно улыбнулась, хотя улыбка вышла усталой.

— Спасибо, — ответила она. — Наверное, это комплимент.

Лейф повернулся, и теперь она видела его лицо в отблесках пламени. Оно было суровым, но не враждебным. В его серых глазах было что-то, чего Айрин не видела раньше: сомнение.

— Я должен извиниться, — сказал он, и слова, казалось, давались ему с трудом. — За то, что накричал на вас. Вы были правы. Я... испугался.

Айрин смотрела на него, не веря своим ушам. Герцог Стормград, человек, которого называли северным медведем, извинялся перед ней. Перед женщиной, которую сам же назвал багажом.

— Я понимаю, — тихо ответила она. — Ирма рассказала мне о вашей семье. О вашей матери.

Лейф вздрогнул, и его лицо снова окаменело.

— Ирма слишком много болтает.

— Она не болтала. Она просто объяснила то, что я и сама могла бы понять, если бы не была так зла на вас.

Они помолчали. Ветер завывал за окнами, и пламя в камине металось, отбрасывая на стены причудливые тени.

— Как он? — спросил наконец Лейф, кивнув на колыбель.

— Лучше. Жар спал. Он ел. И спит.

Лейф медленно, словно через силу, подошёл к колыбели и заглянул внутрь. Айрин видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Он смотрел на ребёнка, и в его лице было столько боли, что у Айрин перехватило дыхание.

— Маленький, — произнёс он глухо. — Совсем крошечный.

— Да, — согласилась Айрин. — Но живучий.

Лейф протянул руку и осторожно, одним пальцем, коснулся щеки младенца. Ребёнок пошевелился, но не проснулся, и Лейф отшатнулся, как будто обжёгся.

— Я не умею, — сказал он, и в его голосе было столько беспомощности, что у Айрин защипало в глазах. — Я не знаю, как это — заботиться о ком-то. Я забыл.

Айрин подошла к нему и, сама не зная зачем, положила свою ладонь поверх его, всё ещё лежащей на краю колыбели.

— Вы научитесь, — сказала она мягко. — Если захотите.

Лейф посмотрел на неё — долго, пристально, как будто видел впервые. И в его глазах было столько всего, что Айрин не смогла отвести взгляд.

— А вы? — спросил он тихо. — Вы хотите?

— Я уже здесь, — ответила она. — Уже забочусь. Уже не ушла.

Он кивнул, не сводя с неё глаз, и что-то в его лице смягчилось. Лёд, сковывавший его черты, дрогнул, и на мгновение Айрин увидела не герцога, не северного медведя, а просто мужчину, измученного одиночеством.

— Спасибо, — прошептал он.

И в этом одном слове было столько всего, что Айрин не нашлась с ответом. Она просто стояла рядом, держа его за руку, и слушала, как за окнами метель поёт свою бесконечную зимнюю песню.

---

Ночью, когда Лейф ушёл, а младенец спал, Айрин лежала в своей кровати и смотрела в темноту.

Она думала о том, как странно повернулась её жизнь. Ещё вчера она ненавидела человека, который разрушил её будущее. А сегодня — держала его за руку и говорила слова утешения.

Что-то менялось. Медленно, незаметно, как меняется русло реки подо льдом. Она не знала, куда приведёт это течение, но чувствовала, что уже не может — и не хочет — плыть против.

Где-то вдалеке часы пробили полночь. Айрин закрыла глаза и позволила усталости утащить себя в сон. А в соседней комнате, у самой колыбели, сидел Лейф Стормград, не в силах уйти, и смотрел, как дышит во сне маленький подкидыш, изменивший всё.

Глава 5.

Глава 5.

Прошло три дня.

Айрин постепенно обживалась в замке, хотя слово «обживалась» вряд ли подходило к тому, что происходило. Скорее, она сражалась за каждый шаг, за каждую малость, за каждый луч тепла в этом каменном лабиринте, который теперь назывался её домом.

Север не принял её сразу. Да она и не ждала этого. Слуги по-прежнему смотрели на неё с опаской, хотя уже не шарахались, как от чумной. Ирма держалась отстранённо-вежливо, но исправно выполняла распоряжения, и Айрин понимала, что это уже немало. Бритта стала её тенью — молчаливой, но преданной, и именно она помогала Айрин не сойти с ума в те первые дни, когда всё валилось из рук.

Младенец, которого они с Бриттой окрестили между собой «малышом», пошёл на поправку. Жар больше не возвращался, дыхание стало ровным, а аппетит — на удивление зверским для такого крохи. Айрин кормила его разбавленным козьим молоком каждые несколько часов, и он требовательно чмокал губами, смешно морща носик, когда она слишком медлила.

Но имени у него по-прежнему не было.

— Нельзя же всё время звать его «малышом», — ворчала Бритта, перепелёнывая ребёнка. — Вот вырастет, спросит, как его звали в детстве, а ему скажут: «никак».

Айрин улыбнулась, но ничего не ответила. Она думала об этом постоянно, но всё не решалась. Ей казалось, что дать имя — значит признать, что ребёнок теперь её. А это был слишком серьёзный шаг, на который она не была готова. Или наоборот — к которому она уже давно была готова, но боялась признаться себе в этом.

— Пусть герцог решит, — сказала она наконец, и Бритта удивлённо подняла брови.

— Герцог? Да он на ребёнка-то почти не смотрит.

Айрин не ответила. Она-то знала, что это не так. Каждую ночь, когда ей случалось просыпаться, она видела в щели под дверью полоску света — Лейф сидел в комнате, где спал младенец, и молча смотрел на него. Он никому об этом не говорил, и Айрин не выдавала его. Но это знание грело её сильнее любого огня.

---

На четвёртый день Айрин решила осмотреть замок.

До сих пор её мир ограничивался несколькими комнатами на третьем этаже, кухней, куда она спускалась за молоком, и тёмными коридорами, по которым она ходила с опаской, боясь заблудиться. Но теперь, когда малыш окреп и мог подолгу спать без её участия, она почувствовала, что не может больше сидеть взаперти.

— Покажешь мне замок? — попросила она Бритту.

Та удивлённо посмотрела на неё.

— Вам правда интересно, миледи? Тут же... ничего хорошего. Камень, холод и пыль.

— Это мой дом, — ответила Айрин, и слова прозвучали странно даже для неё самой. — Я хочу его знать.

Бритта пожала плечами и повела её по коридорам.

Замок Стормград оказался настоящим лабиринтом — запутанным, тёмным и одновременно величественным. Айрин шла за Бриттой, разглядывая высокие сводчатые потолки, узкие окна-бойницы, из которых лился скудный северный свет, и лестницы, уходящие куда-то вниз, в темноту.

Они миновали большой зал, где, по словам Бритты, раньше устраивали пиры. Теперь он стоял пустой и холодный, и эхо их шагов гуляло под потолком, как призрак былых времён. Айрин представила, как здесь когда-то горели свечи, звучала музыка, смеялись люди, и ей стало грустно. Этот замок был как выпотрошенный зверь — огромный, но пустой внутри.

— А что там? — спросила она, указывая на массивную дверь в конце коридора.

Бритта замялась.

— Это... покои старой герцогини, — ответила она тихо. — Герцог запретил туда входить. После её смерти.

Айрин кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Значит, Лейф так и не смог отпустить мать. Закрыл дверь в её покои и сделал вид, что этого не существует. Но боль, загнанная в темноту, не исчезает — она прорастает, как сорняк, душит изнутри.

— Спасибо, Бритта, — сказала она. — Продолжим в другой раз.

Они повернули обратно, но Айрин не переставала думать о закрытой двери. Ей казалось, что в этом замке всё пропитано горем — старым, застоявшимся, как вода в болоте. И она не знала, сможет ли когда-нибудь вдохнуть сюда жизнь.

---

Вечером Айрин нашла Лейфа в его кабинете.

Он сидел за большим дубовым столом, заваленным бумагами, и что-то писал при свете масляной лампы. Когда она вошла, он поднял голову, и на его лице мелькнуло удивление — не враждебное, а скорее растерянное, как будто он не ожидал, что кто-то посмеет его побеспокоить.

— Леди Айрин, — произнёс он, откладывая перо. — Что-то случилось?