Айрин удивлённо приподняла бровь.

— При смерти?

— Ну, — Бритта совсем смутилась, — говорят, вы всю ночь не спали, ходили по замку, как призрак, и... и что вы с герцогом повздорили. А те, кто с герцогом ссорится, обычно... — Она не договорила, но Айрин и так всё поняла.

— Я не при смерти, — сухо ответила она. — И завтракать буду. Но сначала мне нужно молоко для ребёнка. Свежее, если есть. И чистые пелёнки.

Бритта кивнула, явно испытывая облегчение от того, что разговор не закончился чем-то страшным.

— Молоко есть, миледи. У нас коза во дворе. А пелёнки... поищу. — Она снова присела и выскользнула за дверь, оставив Айрин одну.

Та вздохнула и снова посмотрела на младенца. Значит, о её ночном бдении уже ходят слухи. И о ссоре с герцогом — тоже. Что ж, этого следовало ожидать. В замке, где жизнь течёт по суровым, неизменным правилам, любое нарушение порядка становится событием.

Она осторожно переложила ребёнка в колыбель, укутала его одеялом и поднялась, разминая затёкшие ноги. Тело ныло, в голове гудело от усталости, но останавливаться было нельзя. Она не знала, что принесёт новый день, и хотела быть готовой ко всему.

---

Госпожа Ирма оказалась невысокой сухонькой женщиной лет пятидесяти, с седыми, гладко зачёсанными волосами и цепким, оценивающим взглядом. Она встретила Айрин в малой столовой — тёмной комнате с длинным дубовым столом, на котором уже был накрыт скудный завтрак: овсяная каша, ржаной хлеб и кружка слабого травяного чая.

— Миледи, — произнесла Ирма, и в её голосе не было ни тепла, ни враждебности. Только спокойная, деловая отстранённость. — Вы, должно быть, устали. Присаживайтесь.

Айрин заняла место за столом, чувствуя на себе изучающий взгляд экономки. Она понимала, что эта женщина — не просто служанка. Ирма была из тех, кто держит дом на своих плечах, кто знает все секреты и всех обитателей, кто решает, кого принять, а кого терпеть. И сейчас она оценивала новую герцогиню.

— Как ребёнок? — спросила Ирма, не меняя выражения лица.

— Лучше, — ответила Айрин. — Жар спал. Но ему нужен постоянный уход. И молоко.

Ирма кивнула, как будто и не ожидала другого ответа.

— Козье молоко принесут. Разбавлять водой?

— Да, на треть. Он слишком мал, чтобы пить неразбавленное.

Ирма снова кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение — едва уловимое, но Айрин заметила.

— Вы разбираетесь в уходе за младенцами, — констатировала экономка.

— Нет, — честно призналась Айрин. — Но я умею слушать здравый смысл. И я не могу сидеть сложа руки, когда кто-то умирает.

Ирма помолчала, разглядывая её. Потом подошла к столу и сама налила Айрин чаю.

— Герцог был в ярости, — тихо сказала она. — Но не из-за ребёнка. Он боится, что вы... привяжетесь. И потом, если ребёнок умрёт, вам будет больно.

Айрин подняла глаза, поражённая такой прямотой.

— Откуда вы знаете?

— Я служу этому дому тридцать лет, миледи. — Ирма смотрела на неё спокойно и устало. — Я видела, как рождались и умирали его надежды. Герцог не жесток. Он просто не умеет... по-другому. Он уже терял тех, кого любил. И теперь предпочитает не любить вовсе.

Айрин смотрела в свою тарелку, не притрагиваясь к еде. Слова Ирмы всколыхнули в ней то самое смутное понимание, которое она почувствовала ещё ночью.

— Он поэтому не захотел взять ребёнка? — спросила она.

Ирма покачала головой.

— Он испугался. Когда малыша подкинули, герцог велел его в дом не пускать. Сказал: «Не для того я пережил смерть всей семьи, чтобы снова привязаться к кому-то, кого отнимет судьба». Но потом... — Ирма вздохнула. — Потом он сам вынес его из метели. Своими руками. Магра говорит, он держал его, как стеклянного, и смотрел так, будто видел призрака.

Айрин почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Значит, Лейф не был равнодушен. Он просто боялся. И от этого его холодность была не чёрствостью, а броней — толстой, закалённой годами боли.

— Где сейчас герцог? — спросила она.

— Уехал на рассвете, — ответила Ирма. — Сказал, что проверит дозорные башни. Вернётся к вечеру. Или не вернётся, если буря разыграется.

Айрин кивнула, хотя внутри у неё всё сжалось. Лейф уехал, и она не знала, злиться ей на это или испытывать облегчение. Наверное, и то и другое.

---

День прошёл в заботах.

Айрин устроила ребёнка в своей комнате — вернее, в той, которую ей отвели. Это была небольшая спальня на третьем этаже, с каменными стенами, завешенными гобеленами, и большим камином, который, к счастью, исправно грел. Айрин поставила колыбель у огня, но не слишком близко, чтобы жар не был чрезмерным, и приказала Бритте принести все тёплые вещи, какие найдутся в замке.

К обеду младенец проснулся и начал требовательно кричать. Айрин накормила его разбавленным козьим молоком, капая его в рот с ложечки, потому что соски в замке не было, а сам он ещё не мог сосать из кружки. Ребёнок кряхтел, плевался, но в конце концов наелся и снова уснул, а Айрин осталась сидеть рядом, вытирая молоко с его подбородка.

— Ну и аппетит у тебя, — пробормотала она, чувствуя неожиданную нежность. — Прямо как у взрослого.

Вошла Бритта с охапкой чистых пелёнок и нерешительно остановилась в дверях.

— Миледи, вы... вы умеете с младенцами? — спросила она, с любопытством разглядывая ребёнка.

— Нет, — ответила Айрин. — Но учусь. Хочешь помочь?

Девушка смутилась, но подошла ближе. Вдвоём они перепеленали младенца, обтёрли его влажной тряпочкой и укутали в сухое. Айрин заметила, что у Бритты ловкие, хотя и грубоватые руки, и что она, кажется, относится к ребёнку с искренним интересом, а не с брезгливостью.

— Ты разбираешься в детях? — спросила Айрин.

— У меня младших братьев пятеро, — призналась Бритта, и её глаза потеплели. — Я старшая. Так что... разбираюсь немного.

Айрин кивнула.

— Тогда будешь помогать мне. Если, конечно, тебя не оторвут от других дел.

Бритта просияла.

— Конечно, миледи! Госпожа Ирма сказала, что вы теперь... что вы здесь главная. Что вы распоряжаетесь.

Айрин удивлённо приподняла бровь. Значит, экономка решила признать её — или, по крайней мере, не мешать. Это было неожиданно, но приятно.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда вот моё первое распоряжение: принеси мне список того, что есть в кладовых. Я хочу знать, чем кормить ребёнка, когда молока будет мало. И ещё — узнай, есть ли в замке женщина, которая недавно родила. Возможно, у неё есть молоко.

Бритта кивнула и умчалась, а Айрин осталась с младенцем, чувствуя, как в груди разливается странное, незнакомое тепло. Она не была одна. У неё было дело, была цель, и — теперь она это понимала — был кто-то, кто нуждался в ней больше, чем когда-либо кто-то нуждался.

---

Вечером, когда за окнами уже стемнело, а метель начала набирать силу, Айрин услышала шаги в коридоре.

Она сидела у колыбели, читая при тусклом свете свечи старую книгу по травничеству, которую нашла в замковой библиотеке. В ней были рецепты отваров, описания целебных растений и — что самое главное — глава о детских болезнях, которую Айрин жадно проглатывала, стараясь запомнить как можно больше.

Шаги остановились у двери. Айрин подняла голову, прислушиваясь. Сердце забилось чаще, но она заставила себя сидеть неподвижно.

Дверь приоткрылась.

На пороге стоял Лейф.

Он был всё в том же тёмном плаще, припорошённый снегом, с каплями растаявшего льда в волосах. Его лицо было усталым, но не злым — скорее, странно задумчивым. Он посмотрел на Айрин, потом на колыбель, и что-то в его взгляде дрогнуло.

— Можно? — спросил он хрипло.

Айрин кивнула, не находя слов. Она не ожидала, что он придёт. И не ожидала, что он спросит разрешения.

Лейф вошёл в комнату, но не подошёл к колыбели. Остановился у камина, протянув руки к огню, и Айрин видела, как дрожат его пальцы — то ли от холода, то ли от чего-то ещё.

— Я слышал, вы не отходили от него весь день, — сказал он, не оборачиваясь.