Эвакуация повреждённой техники.

КВ и Т-34 ремонтировать до последней возможности. Старые и трофейные танки, которые невозможно быстро вернуть в строй, но которые сохранили вооружение, использовать как неподвижные огневые точки. Ставить их у переправ, перекрёстков, на танкоопасных направлениях и промежуточных рубежах.

Тяжёлую артиллерию постепенно отводить к укрепрайонам.

Боеприпасы создавать там заранее.

Аэродромную сеть готовить восточнее.

Начать эвакуацию промышленного оборудования.

Семьи военнослужащих вывозить первыми, затем рабочих и специалистов вместе с предприятиями, население — по мере возможностей транспорта.

— Вы уже начали эвакуацию предприятий?

— Подготовку и первые отправки. Если ждать до того момента, когда немец будет в двадцати километрах от завода, это будет уже не эвакуация.

— А бегство?

Павлов нахмурился.

— Вот его я и хочу предотвратить.

— Паника начнётся, если люди увидят, что заводы разбирают.

— Паника начнётся сильнее, если они увидят немецкие танки на окраине и узнают, что поездов больше нет.

Павлов позволил себе ещё несколько секунд.

— Я хочу, чтобы, когда немец войдёт в оставленный город, там не осталось ничего, что поможет ему продолжить войну. Станки должны быть на востоке. Рабочие — на востоке. Склады — пустыми. А мои армии должны ждать его на следующем рубеже.

— И долго собираетесь отступать?

— Столько, сколько понадобится.

— Неправильный ответ.

Павлов посмотрел на карту и вдруг вспомнил вчерашние дороги, забитые брошенными немецкими грузовиками.

— Тогда скажу иначе. Столько времени, сколько сможем у немцев отнять.

На этот раз Павлов совершенно точно услышал короткий смешок.

— Хорошо.

Одно слово, но Павлов ещё не расслабился.

— Отход разрешаю готовить. Самовольного оставления позиций не допускать. Каждый рубеж удерживать столько, сколько позволяет обстановка и требует подготовка следующего. Промышленность эвакуировать по согласованию с Москвой. Тяжёлую артиллерию выводить так, чтобы не оголить фронт.

— Понял.

— И ещё, Павлов.

— Слушаю.

— Вы вчера доказали, что можете наступать. Теперь докажите, что умеете вовремя остановиться.

Связь оборвалась. Павлов ещё некоторое время держал трубку, потом положил её.

Болдин смотрел вопросительно.

— Ну?

Павлов взял карандаш.

— Работаем.

— Разрешил?

— Разрешил готовить.

— Значит, отходим?

Павлов покачал головой.

— Нет. Пока воюем.

Он поставил первую отметку на карте восточнее нынешней линии фронта.

— Но теперь мы знаем, куда отойдём завтра.

Вторую — ещё дальше.

— И послезавтра.

Потом провёл карандашом по старой государственной границе.

— А здесь встанем.

За окном снова послышался далёкий гудок поезда. На восток уходил очередной эшелон. На одной платформе стояли станки. В вагонах ехали семьи военнослужащих и рабочие. Следом шёл состав с повреждённой техникой. На запад по соседнему пути двигался другой поезд — с боеприпасами и пополнением. Война продолжала катиться навстречу им, но впервые с 22 июня Западный фронт не просто отвечал на то, что делал противник. Теперь он готовился к тому, что будет делать сам. А на дорогах позади него уже копали первые капониры. В один из них тягач медленно затаскивал повреждённый Т-26. Двигатель с машины сняли. Башня осталась целой. Сорокапятка смотрела на запад. Рядом сапёр махнул рукой:

— Ещё метр! Давай!

Тягач дёрнулся, танк опустился глубже. Через несколько минут над землёй осталась почти одна башня. Механик забрался внутрь, проверил поворотный механизм и выглянул из люка.

— Ну что?

Сапёр отошёл, посмотрел со стороны и кивнул.

— Нормально.

— Значит, ещё повоюет.

Далеко на западе гремела артиллерия. Немцы ещё не знали, что русские собираются отступать. И тем более не знали, что дорога, по которой им предстояло идти следом, уже начинала превращаться в оборонительный рубеж.

Новые когти

К утру двадцать шестого июня карта в штабе группы армий «Центр» выглядела неправильно. Федор фон Бок стоял перед ней уже несколько минут, заложив руки за спину, и молчал. Красные и синие карандашные линии, флажки соединений, стрелы предполагаемых ударов — всё это ещё напоминало тот план, с которым немецкие армии перешли границу четыре дня назад. Но только напоминало. По плану советские войска в Белоруссии должны были уже терять управление, отходить разрозненными группами и попадать под сходящиеся удары немецких танковых групп. Авиация противника должна была перестать играть сколько-нибудь заметную роль ещё в первые часы войны. Механизированные корпуса русских, если и сохраняли способность двигаться, предполагалось уничтожать по частям ударами с воздуха и подвижными соединениями. Однако вместо этого произошло нечто совсем другое.

Русские не только не позволили уничтожить свою авиацию, но продолжали держать её над полем боя. Их истребители появлялись там, где ещё несколько минут назад не было ни одного самолёта. Какие-то высотные машины постоянно висели над немецкими порядками, наблюдали, передавали что-то по радио, а вскоре после этого появлялись другие самолёты. Старые русские бипланы, которые ещё несколько дней назад немецкие лётчики презрительно называли «русской фанерой» — russisches Sperrholz, — неожиданно оказались крайне неприятным противником у самой земли. Они не пытались состязаться с Мессершмиттами в скорости или высоте. А самое паршивое, что они держались внизу и били ракетами и пулемётами по армейским и тыловым колоннам, бензовозам, артиллерийским позициям, а стоило немецкому истребителю полезть за ними к самой земле, как эта проклятая «фанера» начинала вертеться так, что преимущество в скорости уже мало помогало. Более того, стоило только «Мессершмитту» проскочить его, как проклятый биплан бил ему из своих крупнокалиберных пулемётов вслед. А вчера русские ударили сами. И как ударили, не отдельной танковой бригадой, брошенной вперёд без разведки и связи, а двумя механизированными корпусами.

— Ещё раз, — наконец произнёс фон Бок.

Начальник штаба опустил взгляд в лежавшую перед ним сводку.

— Потери уточняются. По танкам подтверждено уже более ста машин, господин фельдмаршал. Часть уничтожена, часть требует ремонта. Некоторое количество повреждённых машин осталось на территории, занятой противником.

— Автомобили?

Пауза оказалась чуть длиннее.

— Последние сведения — свыше пятисот.

Фон Бок повернулся.

— Уничтожено?

— Нет, господин фельдмаршал. Потеряно. Значительная часть брошена при отходе колонн. Мы не можем установить, сколько машин русские уже эвакуировали.

Это было хуже. Уничтоженный грузовик означал один потерянный грузовик. Исправный грузовик, захваченный противником, означал сразу два: минус один у немцев и плюс один у русских.

— Как они вообще добрались до тыловых колонн?

— Танки. Главным образом лёгкие и быстроходные. За ними двигалась пехота на бронетранспортёрах. В нескольких случаях перед появлением танков по колоннам наносила удар русская авиация.

На карту легла ещё одна схема.

— Вот здесь разведывательный самолёт русских обнаружил колонну. Затем появились бипланы. Они подожгли головные машины и несколько автомобилей в хвосте. Возник затор. Примерно через двадцать минут к дороге вышли русские танки. Следом подошла мотопехота на бронетранспортёрах.

— Русские бронетранспортёры, — медленно повторил фон Бок.

За последние четыре дня ему уже несколько раз докладывали об этих машинах. Тонкая броня. Ничего выдающегося. Пулемёт. Колёсное шасси. Но главное — они защищали пехоту от осколков и пуль и позволяли ей быстро двигаться вслед за танками. Именно поэтому они были неприятны. Русские не пытались сделать из них танки. Бронетранспортёр просто позволял пехоте не отставать от танков. Танки прорывались к дороге, а через несколько минут там уже появлялись пехотинцы с пулемётами, занимали лес, перекрёсток, мост, канавы. И если немецкая колонна ещё могла попытаться уйти от нескольких быстроходных танков, то появление русской пехоты означало, что дорогу действительно перерезали.