Он отошёл от стола и снова посмотрел в зеркало. Теперь он смотрел на себя — на комдива авиации Копеца. Нет, на себя в теле Копеца.
— Чёрт возьми… — выдохнул он. Голос был чужим, низким, с лёгкой хрипотцой. — Я — Копец.
Он заставил себя успокоиться. Он был офицером. Он привык принимать решения в кризисных ситуациях. Он сел в кресло, закрыл глаза и начал анализировать.
Что произошло? Смерть от инфаркта на рыбалке. Перенос сознания. Причём, что интересно, он думал как раз о судьбе генерала Копеца. Может это и послужило причиной, но как! Наука ничего не знает о таких вещах, но факт остаётся фактом: он здесь, в 1940 году, в теле генерала, которому осталось жить чуть больше года. Стоп, это настоящий Копец столько прожил. Он снова вспомнил судьбу Копеца. 22 июня 1941-го — массированный налёт немецкой авиации на аэродромы Западного фронта. Сотни самолётов сожжены на земле. Растерянность, паника. Копец отдаёт приказ поднять остатки авиации в воздух, но поздно. 25 июня он заходит к себе в кабинет, достаёт пистолет и стреляет в сердце. Посмертно его реабилитируют в 1946-м, но это уже не имеет значения. Теперь это тело — его. И этот конец не должен наступить. Не зря древние говорили — Praemonitus, praemunitus или Предупреждён, значит вооружён. Он не допустит этого, костьми ляжет, но 22-го июня следующего года именно немцы умоются кровью.
Он встал, подошёл к окну и раздвинул портьеры. За стеклом сияло апрельское солнце, мокрые ветки берёз тянулись к небу, по улице шли прохожие в пальто и шинелях. Минск 1940-го — ещё сталинский ампир, чистые улицы, редкие автомобили. Никто не знает, что через год здесь будет ад. Он знает. И это знание — его проклятие и шанс одновременно.
«Если я ничего не сделаю, умру. Если начну делать, но слишком радикально — тоже умру, но уже от пули НКВД. Значит, действовать нужно обдуманно, шаг за шагом. Использовать не то, что я хочу, а то, что есть. И не играть в пророка. Никто не поверит в мои предсказания. Но я могу предложить решения, которые выглядят разумно в рамках текущей доктрины.»
Он отошёл от окна и посмотрел на часы — настенные, с маятником, показывали половину восьмого. Через час нужно быть в штабе — его ждут командиры дивизий, он только вступил в должность и должен принять дела. Но перед этим нужно привести себя в порядок.
Провёл рукой по лицу, касаясь чужих скул, чужого подбородка, чужого шрама на скуле. И вдруг — как удар током — перед глазами вспыхнула другая жизнь.
Египет, семьдесят третий, «МиГ-17» против «Миражей» израильтян. Он сбил одного, его самого сбили, он катапультировался над пустыней и трое суток брел к своим, обжигая ноги о раскалённый песок. Потом Афганистан, восьмидесятый год, жара, выжженное ущелье. Он — майор, ведёт пару МиГ-21 на прикрытие колонны. Душманы бьют из ПЗРК, ракета проходит в метре от крыла, он бросает машину в крутой вираж, перегрузка вдавливает в кресло, руки привычно делают своё дело. Он вышел из того боя живым, хотя самолёт был изрешечён осколками.
А потом — мирная жизнь, дача, внуки. Он видел их лица — Настенька с косичками, Димка с вечным синяком под глазом. Он больше никогда их не увидит. Эта мысль обожгла изнутри, и на мгновение его захлестнула такая тоска, что он схватился за край стола, чтобы не упасть.
«Я умер, — сказал он себе. — Умер на рыбалке в две тысячи двадцать шестом. А теперь я — Копец. И Копецу осталось жить чуть больше года. Если я ничего не сделаю, он застрелится. Я — застрелюсь.»
Он заставил себя дышать ровно, глубоко. Он был офицером. Он привык смотреть смерти в лицо. И если судьба дала ему второй шанс — он не имел права его упустить.
Прошёл в ванную — маленькую, но чистую, с колонкой для нагрева воды. Умылся холодной водой, посмотрел на себя в маленькое зеркало над раковиной. Из зеркала на него смотрел генерал Копец, смотрел на него уставшими, но внимательными глазами. Провёл рукой по щетине — нужно побриться. Хорошо, что он умеет бриться опасной бритвой, навык ещё с юности ни куда не делся, и он побрился чисто и без порезов. Всё как обычно, как в любой день на новой должности. Но это было необычно. Это было начало новой жизни.
Затем, сидя за маленьким столом в столовой квартиры пил чай из стакана в подстаканнике. Перед ним стояла тарелка с яичницей и салом, и ломоть чёрного хлеба. Еда была простой, но сытной. Он жевал механически, пытаясь переварить случившееся. Всё же умереть и оказаться не на том свете, а в теле другого человека, да ещё за год до Великой Отечественной. Сделал глоток чая и тут в дверь позвонили. Прошёл и открыл, в квартиру вошёл адъютант — капитан с бледным лицом, в свежей гимнастёрке, с петлицами авиатора. Адьютант остановился прямо у порога и чётко доложил:
— Товарищ комдив, машина подана. Через час совещание в штабе. Командиры авиадивизий ждут вас.
Копец кивнул, не оборачиваясь.
— Хорошо. Через десять минут выхожу. Передайте по прибытии начальнику штаба, чтобы подготовил сводку по боеготовности частей и список дислокации полков. И ещё — пусть принесут в мой кабинет все приказы за последние три месяца по техническому состоянию самолётного парка.
— Слушаюсь, — капитан козырнул и вышел.
Копец допил чай, вытер губы салфеткой и встал. Он прошёл в спальню, снял халат и надел гимнастёрку, галифе, сапоги. Потом — китель. Он поправил петлицы, прикрепил орденские планки и наградные знаки. В зеркале стоял комдив Копец — подтянутый, собранный, готовый к службе. Никто бы не сказал, что всего час назад он пребывал в шоке.
Ещё раз посмотрел на себя, задержав взгляд на петлицах. «В сорок третьем будут погоны, — мелькнуло в голове. — А пока — петлицы и командиры вместо офицеров. Это надо запомнить, чтобы не ляпнуть при случае».
Взял фуражку, поправил козырёк и вышел из квартиры. Внизу его ждала чёрный эмка, шофёр — сержант с круглым лицом — вскочил по стойке смирно, открыл дверцу.
— В штаб округа. — Сказал Копец, садясь на заднее сиденье машины.
Эмка плавно тронулась. Он смотрел на проплывающие за бортом улицы, на редких прохожих, на военных в шинелях, на афиши с призывами к труду и обороне. Город жил своей мирной жизнью. Дети бежали в школу, женщины несли сумки с продуктами, мужчины в пиджаках и кепках толпились у входа в магазин. Никто из них не знал, что через год здесь будет война. Он знал.
Эмка свернула на главную улицу, и впереди показалось здание штаба — массивное, серое, с колоннами и гербом над входом. У крыльца стояли часовые в шинелях. Машина остановилась, шофёр открыл дверцу. Копец вышел, поправил китель и направился к входу. Сердце билось ровно, но внутри всё сжималось от предчувствия. Через минуту он войдёт в свой кабинет, увидит карты, увидит документы, увидит реальное положение дел. И тогда он поймёт, насколько всё плохо.
Штаб гудел негромко — в коридорах сновали адъютанты, телефонисты, дежурные по связи. Копец прошёл по длинному коридору мимо портретов членов Политбюро, мимо карт приграничных районов, мимо стоящих по стойке смирно командиров, которые приветствовали его чётким «здравия желаю, товарищ комдив». Он кивал в ответ, стараясь запомнить лица. Многие из этих людей погибнут в сорок первом. Он должен был сделать всё, чтобы их гибель была не напрасной.
Кабинет командующего находился в конце коридора, за массивной дверью с медной табличкой. Он вошёл. Внутри было просторно: массивный письменный стол, кресло, два стула для посетителей, стеллажи с папками, на стене — большая карта Западного Особого военного округа с дислокацией частей, и рядом — портрет Ворошилова. Другая стена была занята стеллажами с делами и справочниками. Окно выходило на улицу, где был мирный пока ещё Минск.
Копец подошёл к столу, сел в кресло. Кожаное сиденье чуть скрипнуло под его весом. Он положил руки на столешницу и закрыл глаза на мгновение — собираясь с мыслями. Затем открыл глаза и начал просматривать бумаги, которые уже лежали на столе.
Сводки по полкам, списки самолётов, доклады о техническом состоянии. Быстро пробегал глазами цифры, и морщина на лбу становилась глубже. В округе числилось в общей сложности около тысячи самолётов — в основном уже устаревшие И-15бис, И-153, И-16. Новейших МиГ-3 — всего несколько десятков. Большая часть машин требовала ремонта. Налёт лётчиков — 30–40 часов в год. Связь — примитивная, радиостанции работали плохо из-за отсутствия экранировки. Аэродромы — открытые, без маскировки. Чему удивляться, что через год одна половина самолётов сгорит на земле, а другая в небе.
