— Два.

— Я здесь.

— Хорошая машина.

— Очень вовремя заметил.

— Лучше поздно.

Слева через строй бомбардировщиков прошла ещё одна пара Яков. Один «Хейнкель» начал отставать, чуть дальше горел другой. Но немцы не собирались позволять расстреливать себя безнаказанно. Истребители прикрытия возвращались, теперь уже никто из них не пытался утащить русских за собой. Они держались возле бомбардировщиков, атаковали коротко, парами, стараясь не разрывать строй. Немецкий командир быстро понял, что прежняя тактика против этих машин не работает. Русские больше не уступали в скорости и вверх уходили почти так же легко. Оставалось одно — не позволить им сосредоточиться на бомбардировщиках.

— Не преследовать! — снова приказал он. — Только прикрытие группы!

В этот момент над ним прошла пара русских. Кошачья морда мелькнула совсем рядом. Командир дёрнул машину в разворот, русский не пошёл следом. Он продолжил движение к бомбардировщикам и именно это оказалось хуже всего. Эти люди не охотились за победами, они выполняли задачу.

Бой растянулся на несколько минут. Для людей в воздухе они показались часом. На земле — мгновением. Копец стоял возле радиостанции и слушал обрывки переговоров.

— Третий, не уходи…

— Вижу…

— Справа пара…

— Не преследовать…

— Ведомый, ко мне…

Потом:

— Бомберы разворачиваются.

Копец поднял голову.

— Все?

Радист прислушался.

— Часть продолжает курс. Часть разворачивается. Несколько сбросили бомбы.

— Где?

Ещё несколько секунд.

— Не доходя до цели.

Копец ничего не ответил. Вот теперь можно было считать, что первый экзамен начался по-настоящему. Не сколько сбили. Не сколько заявят после посадки. Главное — немецкий удар уже ломался. Часть бомбардировщиков продолжала идти к цели, но строй распался. Одни машины отстали, другие сбились в более плотные группы, третьи после повреждений повернули обратно. Истребителям приходилось не атаковать русских, а латать дыры в прикрытии. Цена тоже была. Один Як сообщил о повреждении двигателя и пошёл на восток. Второй получил очередь в крыло. Ещё один перестал отвечать. Копец услышал это и сжал челюсти. Новые машины не делали людей бессмертными и никогда не сделают. Но теперь его лётчики хотя бы выходили в бой не с заведомо худшими картами на руках. Когда первые Як-3 показались над аэродромом, перегонщики вышли к полосе вместе с механиками. Самолёты возвращались не такими, какими улетели. На одном была пробита обшивка крыла. У другого тянулась полоса масла по борту. Третий садился с выпущенным только в последний момент шасси. Но они возвращались.

Один.

Второй.

Третий.

Пара за парой.

Механики считали вслух. Лётчики, ещё вчера перегнавшие сюда новые машины, тоже считали. Теперь они уже не смотрели на Яки как на собственные самолёты. Они ждали тех, кто сидел внутри. Лебедев посадил машину одним из последних. Зарулил на стоянку, выключил двигатель и несколько секунд просто сидел в кабине. Потом отстегнулся и выбрался наружу. Механик уже осматривал его крыло.

— Дырка.

— Большая?

— Для тебя маленькая. Для меня до утра работы.

— Зато самолёт хороший.

Механик поднял голову.

— Только сейчас понял?

Лебедев спрыгнул на землю. Посмотрел на кошачью морду на борту. На ней появилась тонкая царапина от осколка.

— Раньше знал.

Он провёл ладонью по фюзеляжу.

— Теперь поверил.

На командном пункте уже собирали первые данные. Цифры ещё будут меняться. Заявки проверят. Часть немецких самолётов, считавшихся сбитыми, наверняка дотянет до своих аэродромов. Какие-то, наоборот, упадут далеко за линией фронта и попадут в сводки только через несколько дней. Копец не торопился считать победы. Его интересовало другое. Тридцать шесть новых машин поднялись в первый бой. Группа сохранила управление. Пары не рассыпались. За отдельными немцами не гонялись. К бомбардировщикам прорвались. Удар сорвали. Он посмотрел через окно на возвращавшиеся самолёты.

Старые когти научили Котов драться.

Новые наконец позволяли им драться так, как они умели.

От рубежа к рубежу

К концу июня война перестала быть для Ивана Ивановича чередой отдельных суток. Первые дни он помнил почти по часам. Подъём до рассвета, донесения, звонки, вылеты, потери, возвращение самолётов, снова донесения, снова звонки. Казалось, что стоит отвлечься хотя бы на полчаса — и где-нибудь обязательно произойдёт что-то такое, что уже нельзя будет исправить. Теперь время пошло иначе. Дни начали сливаться. Аэродромы перемещались на восток. Полки теряли машины, получали пополнение, снова уходили в бой. Вчерашние ведомые становились ведущими, командиры звеньев принимали эскадрильи вместо погибших или раненых товарищей. Техники научились ремонтировать то, что ещё неделю назад отправили бы в мастерские. Иногда два повреждённых самолёта превращались за ночь в один исправный. Война учила быстро. И дорого. Штаб ВВС Западного фронта тоже двигался на восток. Копец больше не был привязан ни к Минску, ни к какому-либо одному аэродрому. Командный пункт переносили вслед за фронтом, стараясь одновременно держаться достаточно близко к штабу Павлова и не терять устойчивой связи с авиационными соединениями. Иван Иванович появлялся то у Павлова, то на командном пункте, то на одном из аэродромов. Но большую часть времени теперь приходилось проводить там, откуда можно было управлять авиацией всего фронта. Самому поднимать в воздух каждую эскадрилью он не собирался. Для этого существовали командиры полков и дивизий. Его задачей было сделать так, чтобы нужный полк вообще оказался в нужном месте. Первые тридцать шесть Як-3, в которых Копец сразу же узнал Як-7 из своего мира, уже перестали быть диковинкой. Лётчики освоились с новой техникой, техники перестали заглядывать под каждый капот с осторожностью человека, впервые увидевшего незнакомый механизм, а первые воздушные бои показали главное. Немца можно было догнать. Не всегда. Не любого. Но теперь пилоту не приходилось заранее строить весь бой вокруг того, что противник быстрее. Для тех, кто ещё неделю назад воевал на И-16 и И-153, это меняло очень многое. Новых машин пока было мало. Катастрофически мало для фронта такой протяжённости. Но Иван Иванович уже перестал смотреть на них только как на количество. Тридцать шесть самолётов, собранных в одном месте и посаженных под лучших лётчиков, могли сделать больше, чем сотня, размазанная по полкам. Именно поэтому он пока не позволял растаскивать Яки. Просьбы уже поступали. Дайте шесть. Дайте хотя бы четыре. Перебросьте звено. На соседнем участке тяжело. В другом месте немецкие бомбардировщики совсем обнаглели. Копец отказывал. Не потому, что не понимал. Наоборот. Слишком хорошо понимал. Четыре новых истребителя среди двух десятков старых растворятся, не изменив ничего. А три эскадрильи, поднятые одновременно, способны заставить противника считаться с собой. Пока этого было достаточно. Дальше нужны были сотни. Но сотен пока не было. Следующие машины должны были поступать небольшими партиями в течение июля. Если промышленность выдержит заданный темп, к началу августа через Западный фронт пройдёт около сотни Як-3. Не сотня одновременно исправных самолётов. Война такого подарка не сделает. Часть будет потеряна. Часть окажется в ремонте. Какие-то машины разобьют при вынужденных посадках. Но даже семьдесят или восемьдесят постоянно боеготовых новых истребителей означали уже совсем другое положение, чем первые тридцать шесть. Копец собирался использовать их именно так. Не по четыре машины на каждый аэродром. Ударным кулаком.

На земле происходило примерно то же самое. Только медленнее. И тяжелее. Павлов провёл карандашом по карте. Линия фронта снова сместилась на восток. Не на десятки километров. На отдельных участках — на семь. На других — на двенадцать. Где-то удержались почти на прежнем месте. Где-то пришлось отойти дальше, чем собирались. Так выглядело отступление, если оно не превращалось в бегство. Не одна жирная стрелка от границы к Минску. Сотни маленьких решений. Какую деревню оставить сегодня. Какой мост взорвать ночью. Какую батарею снять первой. Какую дорогу оставить открытой до последней машины. Где поставить арьергард. Сколько времени он должен продержаться. Куда отойдёт после этого. Что делать, если немцы ударят не туда, куда ожидали. На карте всё выглядело почти спокойно. В действительности за каждой линией были люди.