— Какая?

— И-185 Поликарпова.

Рычагов поморщился:

— С каким мотором?

Вот он, главный вопрос.

— М-82.

— Он слабее того, под который Поликарпов рассчитывал машину.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что мне нужен самолёт, который можно получить в обозримое время, а не прекрасная машина, которая когда-нибудь полетит с двигателем, которого пока нет в нормальной серии.

Рычагов несколько секунд смотрел на него.

— Я не предлагаю завтра запускать И-185 в производство, — продолжил Копец. — Сделайте опытную машину с М-82 и испытайте. Если даже с этим двигателем она покажет характеристики, позволяющие превосходить основные машины потенциального противника, программу стоит продолжать. Если нет — вопрос закрывается.

Тимошенко постучал пальцами по столу.

— И сколько таких самолётов тебе надо?

— Сначала столько, сколько найдётся лётчиков, способных полностью использовать их возможности.

Рычагов усмехнулся:

— Интересная единица измерения.

— Зато честная. Посадите вчерашнего курсанта на лучший в мире истребитель — и можете потерять и курсанта, и самолёт в первом же бою. Машины завоевания превосходства должны получать лучшие пилоты. Отдельные части, которые можно перебрасывать на самые опасные направления. Их задача — не сопровождать каждый разведчик и не дежурить над каждым аэродромом, а выбивать из воздуха лучших лётчиков противника и обеспечивать своим свободу действий.

— А остальные?

— Основную работу будет делать массовая авиация. Для этого и нужен Як.

Тимошенко некоторое время молчал.

— Значит, три машины.

— Три разные задачи. МиГ — высота, ПВО и разведка. Як — массовый фронтовой истребитель. И-185 — завоевание превосходства. Если завтра кто-нибудь принесёт фронтовой истребитель, который заметно лучше Яка, его, конечно, надо рассматривать. Но если он просто такой же, зачем нам второй самолёт того же назначения?

— Конструктору хочется, — заметил Рычагов.

— Конструктору, возможно, хочется. А технику потом хочется повеситься, когда на одном аэродроме стоят три типа машин, для каждой из которых нужны свои детали.

Рычагов рассмеялся:

— Вот с этим спорить не буду.

— Заводам тоже не легче. Новый самолёт означает новую оснастку, документацию и освоение производства. Если получаем серьёзное преимущество — расходы оправданы. Если машина практически ничем не лучше уже выпускающейся, какой смысл?

Тимошенко закрыл папку, Копец замолчал. Дальше давить было нельзя: он сказал достаточно.

— Ты понимаешь, что авиационную промышленность никто по твоему слову перестраивать не станет? — наконец произнёс Тимошенко.

— Конечно.

— Тогда чего хочешь?

— Проверить. Только проверить.

Ответ прозвучал без паузы.

— УТИ-26 — можно ли получить на его основе нормальный боевой истребитель с усиленным вооружением. И-185 — что он покажет с М-82. По МиГу — насколько эффективнее машина окажется в роли высотного перехватчика и разведчика, чем при обычной фронтовой работе. Получим цифры, тогда и будем решать, будет от чего отталкиваться в рассуждениях. Не от предположений, а от фактов.

Тимошенко посмотрел на Рычагова:

— Что скажешь?

Тот задумчиво покрутил карандаш.

— Проверить можно.

— Можно или нужно?

Рычагов снова посмотрел на Копеца.

— Нужно.

Этого было достаточно.

Тимошенко поднялся.

— Хорошо. Подготовьте предложения. Но никаких революций. Сначала испытания.

— Так точно.

Совещание закончилось, выйдя из здания, Копец остановился на ступенях. Москва жила обычной вечерней жизнью. По улице шли люди, проезжали автомобили, где-то звякнул трамвай, и никто из прохожих не подозревал, о чём несколько минут назад говорили в одном из кабинетов Наркомата обороны. Да и говорить пока было особенно не о чем. Три переделанные «Чайки», два капитана, за неделю освоившие основы парной тактики, несколько пробоин в старом Т-26, пара сгоревших грузовиков и разговор о том, какой могла бы стать советская истребительная авиация. Всего лишь разговор. Копец слишком хорошо понимал эту систему, чтобы обманывать себя. Завтра никто не остановит заводы и не выбросит на свалку десятки проектов. Поликарпов не получит приказ немедленно строить сотни И-185, а Яковлев не станет за одну ночь превращать учебную машину в новый истребитель. Да этого пока и не требовалось. Главное — мысли прозвучали и теперь неизбежно пойдут дальше. Их запишут, кто-то начнёт считать, кто-то спорить и доказывать, что Копец ошибается. Пусть. Он даже хотел, чтобы спорили. Потому что через несколько месяцев окончательный ответ дадут уже не бумаги, расчёты и совещания, ответ даст война, а её аргументы Копец знал слишком хорошо. Он спустился со ступеней и направился к ожидавшей машине. До июня оставалось всё меньше времени.

Время

В Минск они возвращались вдвоём с Павловым. Три «Чайки» остались под Москвой — Рычагов настоял на том, чтобы машины ещё несколько дней погоняли без Копеца и его лётчиков. Решение было разумным. Показательный вылет продемонстрировал возможности самолётов, но одно дело — представление перед начальством, и совсем другое — нормальные испытания, когда машину будут гонять с утра до вечера, проверяя скорость, скороподъёмность, манёвренность с подвесками и без них, работу вооружения и надёжность всех переделок. Копец не возражал. Наоборот, это было ему даже на руку. Если испытатели независимо от него придут к тем же выводам, цена их заключению окажется куда выше, чем любым его словам. А если обнаружат недостатки — тем лучше. Сейчас ещё было время исправлять ошибки, хотя именно его с каждым днём оставалось всё меньше.

В купе мерно постукивали колёса, за окном тянулись поля и перелески, а Копец сидел напротив Павлова, разложив на столике карту округа. На ней карандашом были отмечены аэродромы, склады горючего, железнодорожные станции и основные дороги. Рядом лежал блокнот, в котором постепенно появлялись новые цифры. Павлов некоторое время молча наблюдал за ним, потом не выдержал:

— Ты хоть когда-нибудь отдыхаешь?

Копец поднял глаза.

— Война начнётся — отдохнём.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Павлов нахмурился. Подробностей Копец ему, разумеется, не рассказывал, но за последние недели командующий округом уже привык к тому, что новый командующий ВВС постоянно куда-то торопится, словно действительно знал дату, после которой делать что-либо будет поздно.

— Опять самолёты?

— Наоборот, с самолётами пока всё, теперь пусть Москва думает. Мне своими аэродромами заниматься надо.

Павлов посмотрел на карту.

— А что с ними?

— Сами аэродромы меня пока устраивают. Меня не устраивает то, как мы их защищаем.

— От авиации?

— И от неё тоже, но сейчас я о диверсантах.

Копец развернул карту к нему и провёл карандашом по условным обозначениям.

— Вот аэродром. Здесь самолёты, здесь горючее и боеприпасы. Радиостанция, мастерские, штаб. Чтобы уничтожить всё это с воздуха, надо найти аэродром, послать бомбардировщики, прорваться через истребителей и зенитки, попасть. А небольшой диверсионной группе достаточно ночью подойти к стоянкам, бросить несколько гранат, поджечь бензовозы и уйти. Даже если уничтожат десяток машин и склад горючего, утром полк уже небоеспособен.

— Охрана для этого есть.

— Есть, — согласился Копец. — Только в основном она умеет стоять возле ворот и проверять документы. Мне этого мало, аэродром должен уметь защищать себя не только у шлагбаума.

Павлов откинулся на спинку сиденья.

— И что ты придумал на этот раз?

— Пока ничего особенного. Нормальную систему охраны.

— У тебя всё начинается с «ничего особенного», а заканчивается броневиками.

Копец усмехнулся:

— Вот броневики мне как раз и понадобятся.

Павлов тяжело вздохнул.

— Я так и знал.

Уже на следующий день после возвращения Копец собрал у себя начальников служб. На этот раз на столе не было ни чертежей самолётов, ни схем подвески вооружения. Вместо них лежали карты аэродромов и несколько листов с предложениями по новой организации батальонов аэродромного обслуживания.