— Не подойдёте?

— Зачем?

— Всё-таки ваши «коты».

— Уже не мои.

— А чьи?

Копец посмотрел на взлетающую пару.

— Вот теперь — армии.

Это, пожалуй, было лучшим результатом последних месяцев. Не новый самолёт, не ещё один пулемёт. Даже не очередной приказ, а привычка думать. Он всё чаще замечал, что командиры сами меняют упражнения, усложняют задачи, устраивают внезапные проверки. Иногда делали глупости. Иногда Копец отменял особенно рискованные затеи. Но сама необходимость каждый раз спрашивать разрешение на любое отклонение от шаблона постепенно исчезала. Война всё равно расставит оценки. Копец это знал лучше остальных.

В конце февраля он снова остался вечером один в кабинете. На столе лежали отчёты. Радиостанций всё ещё не хватало. Запасные аэродромы были подготовлены далеко не везде. Часть убежищ весной наверняка придётся ремонтировать после талой воды. Не все лётчики освоили парную работу одинаково хорошо. Не все командиры понимали, зачем им постоянно портят жизнь внезапными тревогами. Не хватало машин. Не хватало оружия. Не хватало времени. Но рядом лежала другая папка. В ней были результаты последних проверок. Время подъёма дежурных пар сокращалось. ВНОС всё чаще выдавал информацию без лишней задержки. Поисковые группы научились работать зимой. Запасные пункты управления хотя бы существовали и проверялись. Лётчики, получившие «Бойцового кота», уже сами готовили других. Этого было мало, но это уже было. Копец откинулся на спинку стула и посмотрел на календарь. Февраль был коротким месяцем. Раньше Иван Иванович никогда особенно не задумывался, насколько коротким, теперь каждый лист календаря имел цену.

Март.

Апрель.

Май.

И двадцать два дня июня.

Он прекрасно помнил то воскресное утро, которого здесь ещё не существовало. Пока где-то далеко немецкие штабисты чертили стрелы на картах, советские люди строили планы на лето, собирались в отпуска, назначали свадьбы, учили детей, спорили, работали и совершенно не представляли, насколько близко подошла война. Копец знал, и от этого знания становилось не легче. Он снова посмотрел на две лежавшие перед ним папки. В одной были недостатки, в другой — то, что удалось изменить. Сделано было много, но недостаточно.

Час истины

Весна пришла поздно и сразу превратила аэродромы в грязь. Ещё неделю назад по краям лётного поля лежал серый снег, а теперь грузовики вязли там, где зимой спокойно проходили пешком. Вода стояла в канавах, талая земля расползалась под колёсами, и каждый выезд на запасную площадку превращался в маленькую войну с природой. Копец смотрел на всё это почти с удовлетворением. Не потому, что любил грязь. Просто именно сейчас становилось понятно, почему немцы не полезут, пока не просохнут дороги. Весь март прошёл в проверках, а в апреле подсохли дороги, и мысль о времени стала почти физической. Копец всё чаще ловил себя на том, что смотрит на календарь не по числам, а по оставшимся неделям. Каждый новый день приближал к неизбежному, и главный вопрос здесь был — что ещё он успеет сделать к началу.

Май он встретил уже без всяких иллюзий. Каждый новый эшелон, замеченный разведкой западнее границы, каждая информация о немецких частях в Польше складывались в картину, которую он и без донесений знал слишком хорошо. Но одно дело — знать самому, и совсем другое — заставить огромный военный механизм действовать на основании знания, которое он не мог объяснить. Вот как скажешь кому, что сейчас в теле генерала Копеца не он сам, а подселенец, военный лётчик из будущего. После декабрьского разговора со Сталиным Копцу действительно стало несколько легче пробивать то, что раньше застревало на уровне бесконечных согласований. Не настолько, чтобы перед ним открывались все двери по мановению волшебной палочки или пинка ногой, но достаточно, чтобы его уже не отсылали с каждой бумагой по третьему кругу. При этом он быстро понял и обратную сторону полученного права: пользоваться им следовало как можно реже. Если начать писать наверх по каждому поводу, очень скоро действительно перестанут читать даже важное. Именно поэтому работали тем, что имели.

На одном запасном аэродроме проведённая без предупреждения переброска закончилась почти позором. Эскадрилья перелетела быстро, самолёты сели благополучно, а затем выяснилось, что бензозаправщик задержался на разбитой весенней дороге, телефонная линия ещё не подключена, а часть необходимого имущества осталась на основном аэродроме. Первый самолёт смог бы снова подняться в бой только через несколько часов. Копец никого не снял — смысл, кем было заменить командование полка? Часто замена оказывалась ещё хуже, так что приходилось мириться, правда пистон командованию полка он вставил знатный. Вёдерная клизма с патефонными иголками, затем заставил повторить. Через две недели та же эскадрилья перебазировалась снова. На этот раз горючее находилось неподалёку, связь развернули почти сразу, оружейники прибыли вместе с передовой группой, и через значительно меньшее время первая пара была уже готова к вылету. Третьей проверки не понадобилось, зато потребовалась другая. Копец приказал считать основной аэродром уничтоженным вместе с находившимся на нём штабом и потребовал от полка продолжить работу. Командир полка посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Товарищ генерал, вы когда-нибудь дадите нам нормально полетать?

— На войне тоже попросишь немцев не мешать? Господа немцы, не могли бы вы немного подождать, мы тут ещё не готовы с вами воевать. Так?

После этого спорить с ним перестали. К маю резервные площадки всё ещё оставались в разной степени готовности. Некоторые действительно могли принять часть и обеспечить её работу. Другие существовали скорее как место, куда самолёты можно было увести из-под удара. Третьи по-прежнему были лишь кружками на карте. Но теперь хотя бы никто не пытался делать вид, будто между ними нет разницы. То же происходило со всем остальным. Радиостанций не хватало. Новых самолётов не хватало. Машин не хватало. Даже колючей проволоки иногда не хватало. Зато люди уже знали, что делать при тревоге, и всё реже спрашивали разрешения на то, что было заранее предусмотрено инструкцией. Да и инициативы тоже прибавилось. Копец заставлял подчинённых думать, а не следовать слепо инструкциям и наставлениям, и именно этого он и добивался. Он не мог остановить первый удар, но мог попытаться сделать так, чтобы после него осталось кому отвечать.

В начале июня напряжение стало почти невыносимым. Копец знал дату. Это было одновременно преимуществом и проклятием. Был, конечно, мизерный шанс, что его действия изменили историю и дата войны сместилась, но она была очень мала. Да, сроки нападения несколько раз переносились, но по вполне объективным причинам и не со стороны СССР.

Остальные видели донесения разведки, переброску немецких частей, неоднократные нарушения границы немецкими самолётами, разговоры о возможной войне. Одни считали, что Германия готовит нападение, другие — что давит на Советский Союз, третьи опасались провокации, способной втянуть две страны в войну против воли руководства. Копец не гадал, он точно знал: война будет, её не избежать. И всё равно ничего не мог сделать так, как сделал бы человек, имеющий право сказать: двадцать второго июня в четыре часа утра начнётся война. Поэтому он продолжал учения, в июне их стало особенно много.

Дежурные пары поднимались по тревоге утром, днём и ночью. Связисты разворачивали резервные линии после условного уничтожения основных. Охрана ловила диверсантов, которые становились всё хитрее и уже прекрасно знали, где их будут искать. Поисковые группы уходили в лес в летних маскировочных костюмах и возвращались оттуда довольные, грязные и почти невидимые на фотографиях, сделанных с расстояния в несколько сот метров. Даже овощи продолжали жить своей жизнью, сменная таблица лежала в запечатанном пакете. До войны её не трогали, Копец несколько раз брал этот пакет в руки, смотрел на него и возвращал в сейф. Рано.