— Обычно на учениях стараются показать, где хорошо.

— Тогда проще вообще противника не выпускать.

По залу прошёл едва заметный смешок. Сталин посмотрел на Копеца внимательнее.

— И что сделали после этого?

— Усилили направление, перенесли пост, добавили дерево-земляную пулемётную точку и оборудовали запасной пункт управления. Через месяц проверим снова другой группой.

— А если опять пройдут?

— Значит, опять что-нибудь найдём.

— А если не пройдут?

— Тогда нападающим дадим более сложную задачу.

Сталин несколько секунд смотрел на него, после чего перевёл взгляд на бумаги.

— Продолжайте.

Копец продолжил. Он не рассказывал о «Бойцовых котах» как о некоем чудесном соединении асов. Объяснил проще: лучшие лётчики проходят усложнённую программу, после чего часть из них используется как инструкторы. Задача не собрать несколько десятков выдающихся пилотов в одном месте, а размножить опыт. Рычагов задал вопрос:

— Сколько времени нужно, чтобы провести через такую подготовку весь округ?

— Весь — долго. Поэтому и не пытаемся. Сначала инструкторы, командиры эскадрилий, ведущие пар. Они уже учат остальных.

— А эмблема зачем?

Копец едва заметно улыбнулся:

— Морковка перед носом, товарищ командующий.

В зале кто-то хмыкнул. Рычагов приподнял брови, он знал зачем это, но решил тут подыграть Копцу:

— Это как?

— Человеку приятно получить знак, который нельзя просто приказом нарисовать на самолёте. Он должен его заработать. Молодые лётчики стараются.

— И помогает?

— Помогает.

— Тогда пусть будет морковка.

Копец едва удержался от улыбки. Если бы Рычагов слышал их радиообмен, сравнение получилось бы ещё удачнее. Доклад закончился вопросами о налёте, моторесурсе, количестве радиофицированных машин, подготовке аэродромной службы. На некоторые вопросы Копец отвечал уверенно, на другие честно говорил, что данных у него нет. Это тоже вызывало удивление. Военные доклады слишком часто страдали болезнью, при которой докладчик считал слова «не знаю» признанием собственной некомпетентности. Копец после нескольких десятилетий другой жизни считал наоборот. Если не знаешь — скажи, что не знаешь. Гораздо хуже уверенно соврать человеку, который принимает решение на основании твоего ответа.

Совещание продолжилось. Лишь поздно вечером, когда очередной день закончился и люди начали расходиться, Копец наконец позволил себе подумать о гостинице, горячей воде и сне. Не получилось. У выхода его догнал сотрудник аппарата.

— Товарищ генерал-майор Копец?

— Да.

— Вас просят задержаться.

Копец остановился.

— Кто?

Человек посмотрел на него так, словно вопрос был лишним.

— Товарищ Сталин.

На мгновение всё окружающее словно отодвинулось. Копец знал, что рано или поздно этот разговор состоится. После Москвы, испытаний, докладных, изменений в округе и слишком большого количества предложений, которые неожиданно начали давать результат, иначе быть просто не могло. Он даже готовился к нему. Только одно дело мысленно представлять разговор со Сталиным, сидя в кабинете в Минске, и совсем другое — услышать, что до него осталось несколько минут.

— Сейчас?

— Сейчас.

Копец посмотрел вслед расходившимся участникам совещания. До двадцать второго июня оставалось меньше шести месяцев. Он поправил гимнастёрку.

— Ведите.

Момент истины

До кабинета Сталина оказалось идти совсем недолго. Копец шёл вслед за сопровождавшим его сотрудником аппарата и старался не думать о том, что через несколько минут ему, возможно, придётся провести самый сложный разговор за всё время своего пребывания в этом мире. Да и пожалуй не только, а самый сложный разговор за всю свою жизнь. Вовсе не потому, что он боялся Сталина больше, чем следовало бояться человека, способного одним решением изменить судьбу любого из находившихся сейчас в Кремле. К этому Копец был готов. Гораздо хуже было другое: он слишком много знал и одновременно не мог воспользоваться большей частью этого знания напрямую. Сказать правду? И какую именно правду? Что Германия нападёт двадцать второго июня? Что первый удар придётся по аэродромам, штабам, узлам связи, складам? Что фронт посыплется, Минск будет потерян, а огромные массы войск окажутся в окружении? Что через считаные недели немецкие танки уйдут на сотни километров в глубину страны? После такого рассказа оставалось только объяснить, откуда командующий авиацией Западного особого военного округа знает будущее с точностью до числа. В лучшем случае посчитают сумасшедшим, в худшем шпионом или врагом, и второе скорее.

Нет. Этого нельзя было делать, но и молчать теперь становилось всё труднее. Сотрудник остановился перед дверью.

— Подождите здесь, товарищ генерал-майор.

Копец молча кивнул, ждать пришлось недолго. Через пару минут дверь открылась, и его пригласили войти. Сталин сидел за столом, а перед ним лежало несколько папок, одна была раскрыта. Копец успел заметить знакомое слово на верхнем листе — «авиация».

— Здравствуйте, товарищ Копец.

— Здравия желаю, товарищ Сталин.

— Садитесь.

Копец сел, Сталин не торопился начинать разговор. Он перелистнул несколько страниц, сделал пометку карандашом и только после этого поднял глаза.

— Вы сегодня интересно докладывали.

Копец промолчал, не понимая, требовался ли его ответ.

— Особенно про диверсантов, — продолжил Сталин. — Обычно командиры не любят рассказывать начальству, как их победили на собственных учениях.

— Значит, плохо проводили учения, товарищ Сталин.

— Почему?

— Если заранее известно, что наши обязательно победят, зачем тогда вообще противник?

Сталин слегка прищурился.

— А вы любите проигрывать?

— Нет.

— Но проиграли.

— Один раз на учениях лучше, чем один раз в настоящем бою. На учениях после поражения можно собрать людей, показать на карте, где ошиблись, и повторить. В бою второго раза может не быть.

Сталин несколько секунд смотрел на него, затем опустил взгляд к бумагам.

— Вы вообще многое делаете не так, как принято, товарищ Копец.

Вот оно, Копец чуть выпрямился.

— Возможно.

— Не возможно. Именно так. Истребители у вас летают парами. На старых самолётах вы учите какие-то особые приёмы боя у земли. Требуете радиостанции. Заставляете аэродромные части строить убежища и обносить аэродромы проволокой. Просите самозарядные винтовки и пистолеты-пулемёты для тех, кто вообще-то должен обслуживать самолёты. Ваши радисты разговаривают в эфире овощами.

Последнее было произнесено совершенно серьёзно. Копец на мгновение замер.

— Уже доложили?

— Мне много чего докладывают.

Уголок рта Сталина едва заметно дрогнул.

— Огурцы бьют морду кабачкам?

Копец понял, что скрывать улыбку бессмысленно.

— Есть такое, товарищ Сталин. Если даже свои в недоумении крутят палец у виска, когда слышат такое, то что подумает противник? Что у русских радисты сума сошли?

— И помогает?

— Пока своим больше, чем мешает противнику. Но люди учатся говорить коротко, не передавать открытым текстом лишнего. Если начнётся война, таблицы будем менять каждую неделю. Слова останутся прежние, а вот значения станут другими.

— Почему слова останутся?

— Чтобы лётчики сами не путались. Если каждую неделю менять не только значение, но и весь набор слов, в бою кто-нибудь обязательно забудет нужное обозначение. А огурец он и через месяц вспомнит.

Сталин кивнул.

— Логично.

Он закрыл папку.

— Только овощи меня интересуют меньше другого. Вы несколько месяцев ведёте себя так, словно точно знаете, к чему готовитесь.

Копец почувствовал, как внутри всё сжалось.

— К войне.

— Все готовятся к войне.

— Не все одинаково её представляют.

— А вы представляете?