— Где сейчас их механизированные корпуса?

— Останавливаются.

Фон Бок нахмурился.

— Отходят?

— На отдельных участках — да.

На карте показали несколько точек.

— Здесь примерно на три километра. Здесь на пять. Здесь передовые части оставили населённый пункт и отошли на высоты восточнее.

Фельдмаршал некоторое время рассматривал карту. Это тоже было неправильно. После успешного контрудара русские должны были продолжать наступление. Так поступали слишком многие командиры, опьянённые первым успехом: ещё один рывок, ещё один населённый пункт, ещё несколько километров. Потом растягивались коммуникации, кончалось горючее, отставала артиллерия, и победитель сам подставлялся под контрудар. Но здесь они вовремя остановились.

— Они не бегут, — сказал фон Бок.

— Нет, господин фельдмаршал.

— Они выбирают позиции.

Никто не ответил.

Фон Бок медленно прошёл вдоль стола.

— Авиация не уничтожена. Аэродромы рассредоточены. Истребители работают парами. Высотные самолёты ведут наблюдение. Старые бипланы используются для ударов по наземным целям. Танковые корпуса взаимодействуют с авиацией. Пехота следует за танками на бронетранспортёрах. А после успешного контрудара они не продолжают движение, а отходят на удобные оборонительные рубежи.

Он остановился.

— Я хочу знать, кто это сделал.

— Разведка занимается этим.

— Пусть занимается быстрее.

В Восточной Пруссии настроение было не лучше. Гитлер прибыл в новую ставку под Растенбургом двадцать четвёртого июня. Ещё недавно казалось, что сюда будут поступать главным образом сообщения о продвижении германских армий на восток. Такие сообщения действительно поступали, но вместе с ними шли и другие. Гитлер несколько секунд молча смотрел на очередную сводку.

— Мне докладывали, что русская авиация на центральном направлении уничтожена.

Кейтель ответил не сразу.

— Первоначальная оценка оказалась чрезмерно оптимистичной.

— Насколько?

Теперь молчание затянулось. Йодль перевернул лист.

— Русские продолжают совершать организованные вылеты крупными группами. Кроме того, имеются сообщения об ударах по нашим передовым аэродромам.

Йодль помедлил и добавил:

— И этой ночью русские бомбардировщики снова дошли до Берлина.

На несколько секунд в помещении стало совершенно тихо. Теперь речь шла уже не только о том, что советская авиация уцелела над Белоруссией. Она продолжала наносить удары далеко за линией фронта — туда, куда, по расчётам германского командования, русские самолёты уже просто не должны были добираться.

Гитлер поднял голову.

— По нашим аэродромам?

— Да.

— На пятый день после начала операции?

— Да, мой фюрер.

На стол легла ещё одна карта. На ней были обозначены районы советского контрудара. Немецкие армии продолжали наступать на других направлениях. Огромная военная машина, собранная для похода на Восток, никуда не исчезла. Вермахт оставался чрезвычайно опасным противником, а четыре дня войны не могли решить исход кампании. Но происходящее в Белоруссии уже нельзя было назвать случайностью.

Один неудачный налёт — случайность.

Один удачный русский контрудар — неприятность.

Один хорошо подготовленный аэродром — предусмотрительность местного командира.

Но когда всё это происходило одновременно и на пространстве целого фронта, требовалось другое объяснение.

— Павлов? — спросил Гитлер.

— Командующий Западным фронтом, — подтвердил Кейтель.

— Он танкист?

— Да.

— А авиацией кто командует?

Имя нашли быстро.

— Генерал-майор авиации Иван Копец.

Гитлер взглянул на него.

— И какое отношение авиационный генерал имеет к русским бронетранспортёрам?

Ответа не было. Пока никакого.

Павлов выслушал доклад командира, не перебивая.

— Деревню удерживаем, — закончил тот. — Немцы перед ней остановились. Можно подтянуть ещё один батальон и закрепиться.

— Зачем?

Командир замолчал.

Павлов ткнул карандашом в карту.

— Что вам даёт эта деревня?

— Перекрёсток.

— Дорога дальше куда идёт?

— На восток.

— Это я вижу. Местность?

— За деревней низина. Восточнее начинаются высоты.

— Расстояние?

— Два километра восемьсот метров.

Павлов отложил карандаш.

— Отходите на высоты.

Командир не сразу понял.

— Товарищ генерал-полковник, мы вчера за эту деревню людей положили.

— Именно поэтому сегодня положите ещё?

— Но мы её взяли.

— И что?

Командир молчал.

Павлов снова наклонился над картой.

— Здесь немцы подходят к вам почти вплотную, правильно?

— Так точно.

— А отсюда?

Карандаш прошёл по карте к высотам.

— Почти три километра открытого поля.

— Простреливается?

— Почти полностью.

— Артиллерию поставить можно?

— Можно.

— Противотанковые?

— Можно.

— Подходы для танков?

— Видны с высот.

Павлов выпрямился.

— Вот там и стойте. Немцы пусть занимают деревню. А потом почти три километра идут к вам через открытое простреливаемое поле.

— Понятно.

— Не уверен.

Павлов обвёл взглядом находившихся в помещении командиров.

— Поэтому повторяю для всех. Контрудар задачу выполнил. Немцев остановили, потрепали, заставили перейти к обороне. Теперь наша задача — сохранить корпуса. Переходим к обороне. Рубежи занимать не там, докуда вчера дошёл последний танк, а там, где удобно драться. Река — используйте реку. Высота — высоту. Лес, болото, овраг — всё, что заставит немца лезть туда, где мы его ждём.

Он сделал паузу.

— Если для этого надо отойти три километра — отходите три. Надо пять — пять. Мне не нужна красивая линия на карте. Мне нужны корпуса, которые будут воевать завтра и послезавтра.

Теперь вопросов не было.

— Повреждённые машины вытаскивать в первую очередь. Горючее и боеприпасы на новые позиции завозить заранее. Артиллерию ставить до отхода передовых частей. Где можно — минировать дороги. Арьергарды уходят последними. Самовольного отхода не будет. Но и сидеть в какой-нибудь яме только потому, что вчера её заняли, я никому не позволю.

Павлов посмотрел на карту ещё раз.

— Земли у нас много. Армий мало.

Это было главное. Ещё неделю назад такая фраза могла бы показаться пораженческой. Теперь она становилась арифметикой войны.

Первую дюжину заметили около десяти утра. Дежурный на наблюдательном посту сначала принял самолёты за возвращающуюся группу своих, но почти сразу сообщил на командный пункт, что тип похож на Як-1.

Копец вышел наружу.

Самолёты шли ровным строем, постепенно снижаясь.

— Наши? — спросил кто-то рядом.

— Если немцы научились красные звёзды рисовать, будет неприятно, — ответил Копец.

Первый истребитель прошёл над полосой, Копец прищурился и улыбнулся.

— Дождались.

Один за другим самолёты заходили на посадку. Новые. Не просто исправные — именно новые. Чистые борта, ещё не успевшие покрыться пятнами масла и копотью. Ни заплат, ни пробоин, ни следов наскоро заменённой обшивки. На фоне стоявших неподалёку И-16 и И-153 они выглядели почти неприлично. Копец подошёл к первому остановившемуся самолёту. Из кабины выбрался совсем молодой лейтенант.

— Товарищ генерал!

— Откуда?

Лейтенант назвал аэродром отправления и протянул пакет. Копец быстро просмотрел документы. Двенадцать Як-3. Перенаправлены на Западный фронт экстренным распоряжением Ставки. Он ещё раз посмотрел на самолёты. До войны новые истребители распределялись иначе, и значительная часть первых машин ушла на Украину. Копец не мог на это жаловаться. В своё время ему самому предложили выбор, и он сознательно предпочёл получить как можно больше И-153 вместо небольшой партии новых истребителей. Тогда ему были нужны не несколько десятков прекрасных машин, ему нужны были сотни уже существующих. Сотни самолётов, которые уже имелись, сотни подготовленных к ним лётчиков, отработанные пары, связь, наведение, новые приёмы боя. Он знал, что за оставшееся время не получит столько новых истребителей, сколько потребуется, чтобы прикрыть весь округ. Поэтому и выбрал «Чайки». Двадцать второго июня этот выбор себя оправдал, но теперь война шла уже пятый день. И-16 и И-153 гибли в боях, возвращались с пробоинами, ломались на посадках, вырабатывали моторесурс. Даже там, где немец не сбивал самолёт, война понемногу съедала его. А Москва увидела главное, авиация Западного фронта сохранилась и она продолжала драться. Значит, её имело смысл усиливать и теперь новые самолёты присылали ему сами.