— Все инструкции, таблички, документы из машин собирать отдельно. Ничего не выбрасывать.

— А если на немецком?

— Особенно если на немецком. Переводчиков найдём.

Он посмотрел на стоявшие рядом трофейные танки.

— И экипажи пока не комплектовать окончательно. Сначала инструкторов подготовим. Пусть несколько человек разберутся с каждой моделью, потом остальных учат.

— А стрелять когда?

— Как только поймём, куда снаряд засовывать и куда после этого нажимать.

Кто-то засмеялся, начальник управления не улыбнулся.

— Я серьёзно. Мне не нужен немецкий танк, который мы сами сожжём из-за того, что решили научиться воевать на нём прямо в бою.

В стороне механик уже снова забирался внутрь первой машины. Танк ещё раз завёлся, на этот раз значительно быстрее. Чужая техника понемногу переставала быть чужой.

Копец трофеям радовался значительно меньше. Перед ним лежала другая ведомость. Она становилась хуже каждый час.

— Ещё раз.

Начальник штаба устало повторил:

— Боевые потери уточняются. Часть машин села на вынужденную на нашей территории. Некоторые вернут. Но технических неисправностей за последние сутки стало больше.

— Насколько?

— Если считать только те, которые сегодня точно не поднимутся…

Он назвал цифру. Копец поморщился. Немцы были только половиной проблемы, иногда даже меньшей. И-153 и И-16 делали то, чего от них ещё неделю назад никто не ожидал. Перехватывали бомбардировщики, били ракетами, прикрывали войска, атаковали колонны, подавляли зенитки. Некоторые пилоты успевали совершить по несколько вылетов в сутки. Но самолёт не понимал, что Родина в опасности. Металл не становился прочнее от приказа. Изношенный мотор не приобретал дополнительный ресурс потому, что механик не спал вторую ночь. Копец сумел изменить тактику. Он заставил авиацию рассредоточиться, наладил наблюдение, связь, взаимодействие. Научил людей использовать старые машины там, где их недостатки меньше мешали, а достоинства ещё можно было использовать. Но он не мог сделать старый самолёт новым.

— Этот?

— Мотор.

— Этот?

— Прострелена плоскость, плюс стойка. Починим.

— Срок?

— Если найдём детали — завтра.

— А этот?

— Сел на брюхо. Винт, радиатор, нижняя часть фюзеляжа. Пока не знаю.

Копец отложил список.

— Каннибализация?

Начальник штаба поморщился.

— Уже началась.

— Правильно началась. Машина, которая неделю будет ждать детали, мне через неделю не нужна. Если из трёх неисправных можно сделать две исправные — делайте две.

— Механики и так работают без сна.

— Знаю.

Это было хуже всего. Самолёты можно было заменить, людей — нет. Он вышел к машинам. На краю аэродрома механики возились возле И-16. У другого самолёта был снят двигатель. Чуть дальше стояла «Чайка» с повреждённым крылом. На её борту оскаливалась знакомая кошачья морда.

«Бойцовый кот».

Ещё несколько дней назад эта эмблема означала мастерство, теперь она всё чаще означала ещё и то, что пилот пережил первые дни войны. Копец остановился возле механика.

— Сколько часов спал?

Тот поднял голову.

— Нормально, товарищ генерал.

— Сколько?

Механик замялся.

— Часа три.

— Когда?

— Ну…

— Спать.

— Товарищ генерал, мотор надо закончить.

— А если ты гайку не затянешь и человек разобьётся?

Механик промолчал.

— Два часа. Потом вернёшься.

— Есть.

Копец пошёл дальше. Он уже понимал то, что через несколько часов должен будет услышать Сталин. Авиация Западного фронта держалась. Но слово «держалась» становилось всё более буквальным. Если немцы получат время, они восполнят часть потерь, подтянут новые части, перегруппируют авиацию. А Копец не мог заказать на завтра пятьсот новых И-16. Тем более что ему уже не нужны были пятьсот новых И-16. Ему нужны были другие самолёты. Они будут, когда-нибудь, а война шла сегодня.

— Начинайте готовить восточные площадки, — сказал он начальнику штаба.

— Какие?

— Все, которые планировали как резервные на случай отхода.

Тот внимательно посмотрел на него.

— Есть приказ?

— Пока мой.

— Мы отходим?

— Пока нет.

— Тогда зачем?

Копец посмотрел на старые самолёты.

— Потому что, когда придёт приказ, будет поздно спрашивать зачем. На площадках должны быть связь, горючее, боеприпасы и технические команды. Не всё сразу. Минимум, позволяющий принять полк.

— Это ослабит нынешние аэродромы.

— Поэтому постепенно. Никакой паники. Передовые работают как работали.

Он помолчал.

— И всё, что требует серьёзного ремонта, но можно перевезти, отправляйте восточнее уже сейчас. Не хочу потом бросать самолёты только потому, что немец оказался на дороге раньше нашего тягача.

Павлов к тому же выводу пришёл независимо от него. После полудня он потребовал карты не только сегодняшнего положения фронта, но и старой государственной границы. Несколько человек переглянулись.

— Укрепрайоны, — сказал Павлов. — Состояние. Гарнизоны. Вооружение. Подъездные пути. Склады. Всё, что есть.

— Сейчас?

— Нет, после войны!

Болдин кашлянул, скрывая улыбку. Карты принесли, Павлов долго их рассматривал. Контрудар дал им передышку, но именно передышку, не победу. Группа армий «Центр» никуда не исчезла. Немецкие танковые соединения понесли тяжёлые потери, часть транспорта была уничтожена или захвачена, снабжение нарушено. Однако противник сохранял огромную силу, а собственные корпуса Павлова тоже заплатили свою цену за контрудар. Машины ремонтировали. Горючее уходило. Люди устали. Артиллерия не всегда поспевала. Связь работала, но требовала постоянных усилий. Ещё один такой контрудар завтра мог закончиться совсем иначе. Павлов провёл карандашом по карте.

— Белоруссию мы не удержим.

Никто не ответил, первым заговорил Болдин.

— После вчерашнего это будет трудно объяснить.

— Кому?

— Всем.

— А карте объяснять не надо.

Павлов постучал карандашом по западному участку фронта.

— Немцы снова пойдут. Не завтра — послезавтра. Подтянут тяжёлые пушки, авиацию, пополнят горючее. И каждый день мы будем слабее. Особенно авиация.

Он посмотрел на свежий доклад Копеца.

— Иван Иванович уже из самолётов последнее выжимает. У него машины быстрее ломаются, чем мы успеваем их ремонтировать.

— Пока небо держит.

— Вот именно. Пока.

Павлов перевёл взгляд на старую границу.

— Значит, уходить надо, пока у нас есть чем прикрыть отход. Пока железная дорога работает. Пока корпуса существуют. Пока тяжёлую артиллерию можно снять с позиции и спокойно отвезти назад. А не тогда, когда немецкие танки прорвутся и мы будем бросать пушки в кюветах.

— До укрепрайонов?

— В конечном счёте — да. Но не одним прыжком. Рубеж за рубежом.

Он начал ставить отметки.

— Здесь задерживаем. Здесь следующий. Переправы готовить. Мосты минировать, но не взрывать до приказа. На удобных направлениях ставить повреждённые танки. Сапёрам уже сейчас начинать работу. И никаких прямых дорог для немцев. Если уходим с рубежа — за нами должны остаться взорванные мосты, завалы и мины.

— А тяжёлая артиллерия?

— То, без чего можем обойтись на нынешнем рубеже, выводить первой. Не всю. Если оголим фронт, немцы сами помогут нам отступить быстрее, чем хочется. Но всё, что можно убрать без ущерба для текущей обороны, — назад.

— На старую границу?

— Да. Там она понадобится больше.

Болдин понял следующий вопрос раньше остальных.

— Минск?

Павлов посмотрел на него.

— Если потребуется — оставим.

— Это уже не только наше решение.

— Знаю.

— Москва?

— Вечером доложу.

Павлов снова посмотрел на карту.

— И ещё. Эвакуация.

— Военная?

— Вся.

Он перечислял спокойно, словно говорил о переброске дивизии. Семьи военнослужащих, их в первую очередь. Те, кого можно вывезти сейчас, пока для этого не приходится снимать транспорт с подвоза боеприпасов. Семьи работников предприятий, которые будут эвакуироваться. Оборудование, которое можно демонтировать без остановки жизненно необходимых производств. Документация. Специалисты. Затем всё остальное, не ждать немцев. Не ждать бомбёжек. Не ждать, пока железнодорожная станция окажется забита людьми, станками, ранеными, воинскими эшелонами и боеприпасами одновременно.