— Пятьсот двадцать семь, — повторил Павлов. — И что вы собираетесь с ними делать?

Начальник тыла на мгновение растерялся.

— Распределять после окончательного учёта.

— Какого окончательного учёта?

— Трофейного имущества.

— Они заводятся?

— Я же сказал, большинство…

— Тогда это уже не трофейное имущество. Это транспорт Западного фронта.

Болдин усмехнулся, а Павлов ткнул пальцем в бумаги.

— Что нужно записать — записывайте. Номера, типы, где захвачены. Но исправная машина не должна стоять сутки только потому, что кому-то нужна красивая ведомость. Кресты закрасить. Обозначения нанести такие, чтобы свои не расстреляли. В первую очередь грузовики — в части, где не хватает подвоза боеприпасов и горючего.

— Есть машины с немецким грузом.

— Каким?

— Боеприпасы, продовольствие. Есть горючее.

— Разобраться, что можем использовать. Ничего не выливать и не выбрасывать только потому, что немецкое. Горючее проверить, продукты тоже. Немецкие боеприпасы собрать отдельно и учесть.

— А бронетранспортёры?

Павлов задумался всего на секунду.

— Исправные — в механизированные части. Сначала туда, где уже умеют действовать вместе с танками. Экипажи подобрать. Один-два экземпляра потом отправим специалистам, пусть посмотрят внимательно, что у немцев сделано. Остальные должны воевать.

— Немецкие пулемёты?

— Если есть боеприпасы — оставить. Кончатся, тогда будем думать.

Следующий доклад оказался ещё интереснее. Танки. Точной цифры снова не было. На территории, оставшейся за советскими войсками после вчерашнего контрудара, обнаружили больше сотни немецких танков. Часть представляла собой обгоревшие корпуса, которые можно было сразу списывать. Другие стояли с перебитыми гусеницами, повреждёнными катками, заклинившими башнями или пробоинами в броне. Но были и такие, которые немцы бросили почти исправными. Танковые ремонтники уже начали сортировку.

— Двадцать семь, — доложил начальник автобронетанкового управления фронта. — Предварительно. Эти можно вернуть в строй быстро. Может быть, будет больше.

— Насколько быстро?

— По-разному. Некоторые хоть сегодня. Гусеницу заменить, мелкий ремонт. У нескольких вообще серьёзных повреждений не нашли. Видимо, экипажи бросили при отходе.

— Боеприпасы?

— Захватили. Не столько, сколько хотелось бы, но есть.

— Горючее?

— Найдём.

Павлов некоторое время молчал.

— Батальон.

— Что?

— Из исправных немецких танков формировать отдельный батальон. Не размазывать по нашим частям. Машины разные, боеприпасы разные, обслуживание другое. Собрать в одном месте. Специалистов туда. Экипажи из опытных танкистов.

— За день не получится.

— А я сказал за день?

— Нет.

— Значит, делайте нормально. Сегодня пусть ремонтируют. Завтра посмотрим, сколько действительно сможет двигаться и стрелять.

Он снова взглянул на список.

— И предупредите всех: чтобы никто не вздумал разбирать исправный немецкий танк на сувениры.

— Уже было.

Павлов поднял глаза.

— Что сняли?

— С одного прицел пытались.

— Найти умника. Прицел вернуть. Умника отправить помогать ремонтникам. Руками. Может, тогда поймёт, что война только началась и немецких танков нам ещё понадобится много.

На этом с трофеями можно было бы закончить, если бы поле боя состояло только из немецкой техники. Но на нём стояли и советские машины. Некоторые сгорели полностью, другие можно было восстановить. Третьи уже никогда не смогли бы двигаться своим ходом, но башни и орудия оставались исправными. Павлов вышел из штаба, когда к нему подвели командира одной из эвакуационных групп. Тот выглядел так, словно не спал со времени начала войны.

— Что не получается?

— Тягачей не хватает, товарищ генерал. Теперь немецкие появились, стало легче, но всё равно не успеваем. Если всё тащить назад…

— Всё назад тащить не надо.

Командир удивился.

— А куда?

— Показывайте.

Карту развернули прямо на капоте автомобиля.

Павлов провёл пальцем по дороге.

— Вот переправа. Сколько будем её удерживать?

— По плану минимум несколько дней.

— Рядом повреждённые танки есть?

— Т-26 два. Один ходовую разбил, у второго двигатель.

— Башни работают?

— У одного точно. Второй надо смотреть.

— Первый туда. Выкопать капонир, посадить по башню. Двигатель снять, если мешает буксировке и уже всё равно мёртвый. Боекомплект, запас, выход назад подготовить заранее.

Командир посмотрел на Павлова уже иначе.

— Как неподвижную огневую точку?

— А зачем нам исправная сорокапятка на свалке?

Павлов показал дальше.

— Здесь перекрёсток. Здесь мост. Здесь дорога идёт между лесом и болотом. Всё равно будем отходить через эти места. Выбирайте позиции заранее. Машины, которые быстро восстановить нельзя, но которые ещё способны стрелять, не бросать.

— А потом, когда отойдём дальше?

— Потом часть потеряем. Война. Но пока они стоят на рубеже, пусть стреляют. Те, что можно заранее оттащить глубже, ставьте на следующем.

— КВ тоже?

Павлов резко посмотрел на него.

— КВ и Т-34 вытаскивать все.

— Даже если серьёзно повреждены?

— Пока ремонтник не скажет, что машину невозможно вернуть в строй, ни одного КВ и ни одной тридцатьчетвёрки в землю не закапывать. Это новые танки! Их у нас слишком мало, чтобы превращать исправляемую машину в ДОТ. Понятно?

— Так точно.

— Если уже совсем мёртвая ходовая, восстановление невозможно, а башня и пушка работают — тогда другое дело. Но сначала ремонт. Для КВ и Т-34 это правило.

Он постучал пальцем по карте.

— БТ и Т-26 тоже зря не списывать. Что быстро чинится — чинить. Что не чинится, но стреляет, — на рубежи. И немецкие так же. Хороший немецкий танк — в батальон. Не ездит, но стреляет — пусть ждёт своих бывших хозяев в земле.

Болдин, стоявший рядом, усмехнулся.

— Представляю их лица.

— Мне не лица нужны. Мне их танки нужны в прицеле.

К полудню приказ уже расходился по частям. На дорогах появились странные колонны. Советские тягачи тащили немецкие танки. Немецкие тягачи — советские. Захваченные грузовики с кое-как закрашенными крестами везли красноармейцев, снаряды и ящики с продовольствием. На одной из дорог колонну остановил пост. Красноармеец несколько секунд недоверчиво смотрел на немецкий грузовик, на красную звезду, наскоро намалёванную поверх серой двери, потом на водителя.

— Твой?

— Теперь мой.

— А документы?

Водитель протянул бумагу, постовой прочитал её, ещё раз посмотрел на машину.

— Крест плохо замазал.

— Краски не было.

— Немцы увидят — обрадуются.

— Пускай. Пока поймут, я уже уеду.

Шлагбаум поднялся, грузовик тронулся на восток. На его борту лежали советские 76-миллиметровые снаряды. С немецкими танками всё оказалось сложнее. Первую машину, признанную почти исправной, ремонтники завели только с третьей попытки. Двигатель закашлялся, выпустил облако сизого дыма и наконец заработал ровно. Вокруг танка сразу собрались несколько человек.

— Ну и кто поедет?

Желающих неожиданно оказалось меньше, чем наблюдателей. Старший техник забрался внутрь, через минуту высунулся обратно.

— Тут чёрт ногу сломит.

— Немцы же ездят.

— Немцы знают, куда нажимать.

Нашли танкиста, который до войны немного знал немецкий. Знал он, как быстро выяснилось, значительно хуже, чем утверждал сначала, но надписи возле приборов разобрать смог. Ещё через четверть часа танк дёрнулся с места.

— Стой! Стой, твою мать!

Машина остановилась, едва не уткнувшись в тягач. Из люка показалась голова нового механика-водителя.

— А чего он так сразу?

— Потому что это танк, а не телега! Давай ещё раз. Медленно!

Вторая попытка прошла лучше. Танк проехал несколько десятков метров, развернулся и вернулся обратно. Теперь уже никто не смеялся. Машина была чужой, непривычной и требовала своих запасных частей. Для её пушки нужны были немецкие снаряды, для пулемётов — немецкие патроны. Даже простейший ремонт мог превратиться в проблему, если рядом не окажется человека, который понимает устройство конкретной машины. Начальник автобронетанкового управления фронта, наблюдавший за испытанием, сделал в блокноте несколько пометок.