«Не уходи», - Мари так и стояла на краю поляны, сложив руки, не двигаясь.

«Крадете силы без спроса?» - подумал он зло, она вздрогнула.

«Я едва отогрелась. Ты сильный… ты сияешь…»

«Хочешь, чтобы я здесь заснул и не встал больше?» - спросил он прямо. А потом вдруг понял. – «Сколько вас здесь?»

«Нет, нет! Но они здесь – родители и брат. Они заснули, как я. Навсегда. Я едва согрелась. Они – еще нет…»

«Они могли убить меня! Сколько людей здесь погибло?»

«Ни один. Люди не могут нас согреть… Прости. От слабости тяжело думать. Я не подумала».

Мари шагнула ближе, сложив на груди руки.

«Моя вина. Я буду должна свою жизнь. Помоги им, умоляю тебя!»

Карантир холодными как лед руками убрал флейту и вытащил вистл. Положил на камни и старые иглы.

«Хотел сыграть с тобой. Но я уйду сейчас. Иначе засну здесь и не проснусь».

И пошел, шатаясь, вниз по тропе среди камней.

Выйдя из-за елей, он понял, что солнце хорошо клонится к закату. Прошел всего день, а он снова потерял счет времени, да еще обессилел так, словно много дней без перерыва и почти без сна работал или сражался. Именно так он прибыл когда-то в некстати вспомнившуюся крепость Долмед – пешком, потому что лошадь слишком устала, чтобы его нести, шатаясь от усталости, с болью в ребрах и рукой на перевязи. Но здесь, в этой суматошной, но мирной стране!

И он пошел, как возвращаются после проигранного сражения и отступления – на одной злости, разгорающейся как угли, калящейся внутри и жгучей. Думая о том, что нежданные сородичи, которым он так обрадовался, его обманули. Кем они стали? Жалкими видениями, что заманивают путников мольбами о помощи? Или ночными тварями, пугающими людей?

Ему доводилось слышать, а как-то и видеть, во что превращает иных слабых духом эльфов непроходящий страх. Он представил на месте жителей дома то, чем они могут стать – бледные, искаженные ужасом исхудалые лица, готовность убивать из тени подозрения и за кроху добычи, тепла и безопасности… Да он лучше убьет их полностью, своими руками, чем позволит существовать здесь такими и охотиться на живых! А больше Карантир ничего не думал. Он шел, он решал важную задачу, добраться до дома – и он злился.

Временами ему нестерпимо хотелось свернуть с дороги и лечь – под завесой плюща или под еловыми лапами на мягкой старой хвое. Но воспоминание о белой твари надежно удерживало его от этой слабости. Сквозь обычный свой сон или дрему он бы учуял любого зверя и проснулся – но сейчас ему будет нужен глубокий и долгий сон, он сделается беспомощным, как человек, и просыпаться в когтях этой твари Карантир не собирался.

А еще сейчас он был вовсе не уверен, что тварь не вышла в свою очередь из сгоревшего дома – того или другого, уже неважно.

Трижды в дороге он позволил себе присесть и отдохнуть, и трижды поднимал себя и шел вперед, чувствуя как приближается глубокий сон. Несколько раз он дремал недолго на ходу, позволяя так отдохнуть больше разуму, чем телу, но при такой потере сил это уже плохо помогало. Солнце незаметно село, взошли звезды и появилась молодая луна, а он все шел тяжелыми, размеренными шагами, снова по глупой фермерской дороге, чувствуя себя шагающим механизмом, автоматоном, из тех, что видел на рисунках в журналах и газетах. После какого-то мгновения он не разрешал себе отдыха, чтобы не нарушать сосредоточенности.

Созвездие Серпа над головой уже опрокидывалось к полуночи, когда он прошел по поселку, поперек всех дорожек и троп, мимо чьих-то дверей, чтобы пройти как можно более прямо, и ударил в дверь гостиницы. Внутри быстро откинули крючок, и Аллен распахнул дверь.

- Все живы? – спросил он.

- Я сплю, - сообщил Карантир. Тем же размеренным шагом он прошел к лестнице, вспомнил, что нужно сгибать колени, чтобы подняться, сделал это.

Еще он успел снять сапоги, потому что сон в сапогах – это уже совсем о битвах и потерях, и так нельзя.

**

- У кого есть уши, да услышат! - ворвался в исцеляющую грезу Карантира хриплый, дребезжащий голос старика, выдирая его на дневной свет. - Из моря поднимется зверь! С десятью рогами и семью головами! На рогах его десять венцов и на них написаны кощунственные имена! И будет он клеветать на Бога! И люди поклонятся зверю и скажут - кто может сразиться с ним?

Истинный свет, сбереженный его памятью, померк, воспоминание о доме, в которое он закутался, словно в одеяло, распалось. Карантир рывком сел на постели, хватаясь за нож.

Он же знает эти слова.

Два тревожных женских голоса звучали тише, голос старика, грудной и явно привычный, легко их перекрывал.

- Прокляты будут те, кто поклонится зверю! - крик звучал все ближе. - Змей даст зверю великую силу! Но прокляты будут все отступники! Все язычники! Городские блудники и грешники! Все, кто поклонятся зверю и его изображению, все они будут пить вино Божьей ярости! Все, кто пробуждает зверя!

Последние слова, кажется, кричали прямо в стену гостиницы.

Перед мысленным взглядом распахнулась потёртая книга на нужной странице. Да. Откровения Иоанна. Маглор как-то рассуждал, не была ли эта рукопись первоначально чем-то большим, чем сборником страшных пророчеств и видений, записанных одержимым уверовавшим. Жаль, что Маглора здесь нет. Он бы, наверное, уже разобрался в здешних тайнах.

Надежды заснуть не осталось. Карантир торопливо сменил рубашку, в которой заснул, и натянул сапоги, всем телом чувствуя, что силы ещё не восстановились, и оно хотело бы ещё две стражи сна для счастья. И также привычно смирилось, что их не будет.

Выглянул в окно. Из окна был виден залив, дома и часть пристани, а старика видно не было, но несколько человек шли к гостинице, привлеченные криками.

Кажется, соседи Аллена не такие добрые, как хозяин пытался представить.

А за окном все голосили.

- Это они виноваты в том, что зверь возвращается! – несся старческий голос. - Мы молили Господа о защите этой земли, мы уничтожали на ней дьявольскую скверну, но они пришли - и порождения Сатаны снова здесь! Убирайтесь в ад! В ад!

- Отец Абрахам, ну пожалуйста!

Уличных проповедников Карантир здесь встречал не раз, и большая часть была скорее забавна в своем обещании то несчастий, то благ. Сейчас смеяться не хотелось. В голосе была огромная уверенность - и большая, горячая ненависть, питающая эту веру, как подземный огонь горячие источники.

В гостиной нашелся Аллен и знакомый уже фермер с дороги - тот, первый, что встретился Карантиру еще на второй день – большой и кряжистый; у него словно и сейчас был невидимый груз на плечах. И цепкие глаза. И прочный, недоверчивый разум, ждущий подвоха и оттого непроницаемый.

"Поискал покоя, - насмешливо сказал себе Карантир. - Нашел людские раздоры и проклятия на свою голову. Опять. Искал сородичей, нашел голодных истаявших упырей. А корабль в Портленд вернется только через три дня".

- Пакетбот придёт через три дня, - эхом отозвался фермер. - Отвезите мальчишку в город. Так будет лучше для всех. Я же просил вас по-хорошему. Не бродите здесь, не надо. И что теперь?

- Моему постояльцу нужен покой.

- Пусть полежит в покое, а там сядет на пакетбот. И второй ваш постоялец - тоже. Поможет ему!

- Кто это?

- Мистер Мозес Фелтон - глава общины, - сказал Аллен церемонно, словно представлял друг другу вождей на переговорах.

- Мы встречались, - бросил Мозес.

- И мистер Карантир Фэйнор из Аризоны.

- Человеку с другого конца земли здесь тем более делать нечего. Не нужно мутить здесь воду, мистер Фэйнор. Не нужно тащить сюда греховные соблазны праздного любопытства и малевания развлекательных картин. Сами видите, что началось, - Мозес опустил голову и смотрел исподлобья, будто готовый драться.

- И семь ангелов выльют семь чаш гнева Божия на землю, и сделается из воды кровь, и все живое умрет! – послышалось снаружи.

И Карантиру очень захотелось уехать в это мгновение. Оставить позади всех, этих дураков с безумной одержимостью морготовыми мучениями от Всеотца, неосторожных глупцов с картинами, зверей с неправильными когтями и лживых развоплощенных сородичей, пьющих живую силу.