Он шагнул из-за спины Конгара - высокий блеклый парень. Ни на кого не глядя, перетек порог каменного дома и молча, переступая словно через силу, подошёл к Мари.

- Вернись, - приказал Конгар из-за порога, уверенно и привычно.

Но Эван остался. На отца он не смотрел - глядел в сторону.

- Вернись, я приказываю!

- Он не будет.

Теперь это была женщина.

Она переступила порог легко, и длинное платье послушно колыхнулось, не мешая ей идти мимо Конгара и встать рядом с детьми.

- Я устала, - сказала она Конгару негромко. - От твоих пустых идей, от твоих бессмысленных планов, от жертв сейчас, чтобы было твое "потом, когда земля будет наша"... Они никогда не сбудутся! У нас появился шанс что-то исправить - и ты готов пожертвовать им в безнадежной борьбе!

- Ты предаешь меня, Норвенн?

- Ты - предал нас, - отрезала она. - Мы здесь, а ты сидишь за порогом в бессмысленном прошлом, полном призраков былого величия и важности. Ты не тот, что был, и мы не те. Но у нас есть шанс на новую жизнь. Иди к нам. Воспользуйся им.

Конгар молчал. Он не смотрел на нее. Он стоял на пороге, между двух камней, один, и сверлил взглядом Мозеса. А тот смотрел на Конгара, удивительно похожий сейчас на него, с такой же тяжёлой ненавистью на лице, от которой скрипят зубы и желваки мышц перекатываются по лицу.

...Мгновение, и Мозес развернулся и пошел прочь.

Две старые женщины поспешили за ним, что-то твердя, но он даже не посмотрел на них.

Конгар смотрел ему вслед неотрывно, пока Мозес не скрылся за деревьями. А потом отступил за каменную стену и пропал сам.

Ветер пробежал по деревьям и сдёрнул туман, как плащ с веревки, мокрые сумерки таяли под солнцем, словно и не было. Люди озирались растерянно, приходя в себя под солнцем и, кажется, спрашивали себя, как они здесь оказались.

Неужели они вправду собирались жечь старый, уже горевший когда-то дом...

Неужели в нем вообще могут жить, даже эта несчастная семья, едва сумевшая сделать хоть какую-то крышу над головой на пожарище…

Джозеф стоял рядом с Мари и Карантиром, и одной рукой сжимал ладонь Абигейл, а другой крепко держал за локоть Томаса. А Томас смотрел на лес, вслед своему отцу, и молчал, не шевелясь, словно сил у него не было больше ни на что.

А рядом с Мари теперь была Норвенн, держа за руку своего блеклого сына. Она была выше Мари – но сейчас казалось, что наоборот.

- Господи, прости нам грехи наши, ведь не ведаем мы, что творим, - сказал Джозеф, глядя себе под ноги. И вздохнул.

- Создатель добр, - ответила Мари. - Он простит нас.

Ее мысли были где-то очень далеко.

Она согнала их прочь и улыбнулась Джозефу.

- …Все закончилось, - сказал Карантир уже почти спокойно. - Не будет здесь больше ни демонов, ни призраков, ни крови, ни войны. Но помните - вам придется защищать друг друга. Я живу далеко и не всегда смогу приехать, чтобы помочь.

- Я обещаю, - Джозеф смотрел на Мари и Норвенн, держа за руку жену, а люди вокруг - на Джозефа, с удивлением и надеждой, словно он прямо сейчас, каждым словом, собирал для них что-то новое взамен разрушенного. И с особой надеждой смотрел на него мальчишка Томас, и казался сейчас лишь чуть старше его сына. - Обещаю жить в мире и добром соседстве со всеми, кто живёт в мире и добром соседстве с нами. И защищать их.

- Я тоже, - сказала Мари, улыбаясь. - Я тоже.

И вслед за ней и Норвенн слабо улыбнулся выцветший Эван.

***

Пуритане ушли первыми. Джозеф позвал всех вернуться домой, и одни за другим, они созывали друг друга и брели вниз, к тропе, пока на поляне не осталось никого. Уже удаляясь, они затянули песню – какой-то гимн или псалом, – и их пение доносилось от тропы, пока не утихло совсем.

Только тогда Норвенн перебросилась несколькими непонятными фразами с дочерью и беззвучно увела печального сына к остаткам дома Мари.

А Карантир сидел на бревне на краю поляны и хотел только лечь и уснуть прямо здесь во мху. Никого не видеть, никого не слышать и не решать ничьи проблемы больше.

Лишь позже, когда все удалились достаточно, они пустились втроём в обратный путь к поселку - и путь этот показался Карантиру длиннее, чем подъем и спуск с горы, вместе взятые. Он шел медленно, тяжело опирался на трость, и казалось, даже каблуки сапог уходят в землю больше обычного. Да и остальным было нелегко.

- Значит, в этом все дело? Всего лишь давняя ненависть двух стариков... - пропыхтел Питер позже, на тропе, где ветер с моря ободрил их.

- Лишь отчасти, - выдохнул Карантир. Налег на посох сильнее.

- Тот, кто ненавидит, мстит всем - и виновному, и нет, и слабому, и непричастному, - Мари была бледной, и злые красные пятна на ее щеках были особенно заметны, совсем как у самого Карантира. - Солдаты и пуритане отыгрались на индейцах за войну с британцами. Белый шатун убивал без разбора своих палачей и невинных фермеров. Мозес и Абрахам мстили за это моей семье. А мой отец, едва вернувшись, поджег гостиницу мистера Аллена, который приехал годы спустя и вообще ничего не ведает! И что дальше, кто пострадал бы следующим, и еще, и снова? Когда бы все закончилось?.. О, как же это несправедливо! Как смели они, каждый из них, поднимать руки на невинных!

- Но все же вы смогли их остановить! Переубедить...

- Убедить? Хотел бы я верить, - сказал Карантир мрачно. - Нет. Пусть воюют дальше. Но сами. Без детей. Без вас. Одни.

- Ты нарочно их столкнул и оставил одних!.. Это вышло очень удачно. Я восхищен.

Карантир остановился и посмотрел на море.

- Только раньше я убил бы их, - сказал он.

Тропа вилась среди камней и деревьев и казалась бесконечной.

- Завтра мы с Питером отправимся к пуританам, узнаем, все ли в порядке, и подтвердим наши договоры, - объявила Мари. Питер тут же расцвел и улыбнулся сквозь усталость.

- Я пойду с вами, - сказал Карантир.

- Нет. Ты будешь лежать и отдыхать. И пить кофе в гостиной. Мы справимся сами, - постановила Мари.

Карантир тихо зарычал.

- Не спорь, не надо. Если это ваша семейная черта - позволять внутреннему огню сжигать вас без остатка - то поразительно, что вы еще живы, - сказала она, делаясь на мгновение куда старше и серьезнее с виду.

- Вы...

- Ты сам сказал – все закончилось. Судьба острова больше не в твоих руках.

Карантир только махнул рукой, признавая ее правоту.

После этого они молчали долго – почти до самого поселка. Ветер утих, летний вечер обнимал их, как подогретая вода, снимающая усталость. Невыносимо хотелось лечь. Карантир шел все медленнее, Питер изрядно опередил его и скрылся за очередным поворотом.

И тут Карантир остановился.

- Ты больше мне ничего не должна, - сказал он.

Мари обернулась - и упрямо качнула головой.

- Ничего не изменилось.

- Ты не из моих верных и не можешь служить мне вечно.

- Я не служу тебе, Карантир. Но я должна жизнь.

- Ты уже дважды вытащила меня из-за порога.

- Это ничего не значит. Я дала слово, его нельзя взять обратно. Оно навсегда.

Она посмотрела на него в упор. Ее глаза теперь были серыми, как туманное море.

- Ты знаешь, что такое слово.

О, как хорошо он это знает!

Он сдержал воспоминания, как воду за плотиной, чтобы не захлестнули с головой. Выдохнул резко, прогоняя их.

- Да, - сказал он наконец. – Поэтому теперь моя очередь. Я, Карантир Фэйнор, даю слово, что никогда, ни живым, ни мертвым, я не попрошу тебя отдать долг жизни. Он останется невостребованным навсегда.

Мари подняла голову и улыбнулась.

- Где вы? – крикнул впереди Питер.

В лесу уже сгущались сумерки, когда тропа выпустила их на берег – тот самый, где две недели назад Питер стоял со своим мольбертом и рисовал лед на камнях. Сейчас на них падали лучи заходящего солнца – и они же ярко высветили двухмачтовую шхуну в проливе, напротив поселка: незнакомый корабль стоял на якоре, подобрав паруса.