На его мольберте лежали цветные наброски, сделанные акварелью, и небольшие эскизы маслом на картоне. Он, несомненно, пытался уловить нежные рассветные краски над морем и отблески этого света на темных прибрежных камнях и на белых стенах маяка, стоявшего на приземистой гранитной скале в море.

— Я вижу взгляд знатока, или мне показалось? — спросил Питер немедленно.

Карантир для себя окончательно определил его — безобидный, общительный, искренний, но говорливый и местами назойливый. Впрочем, после двух дней почти одиночества это не так сильно раздражало, как могло.

— Мои братья рисуют и работают с деревом и кожей.

— О! Прикладное искусство на дальнем западе? И как, им удается .. заработать этим? Я ещё только учусь, так что доходы мои к сожалению невелики. Да и люди ещё мало понимают новые стили живописи и романтический пейзаж. И не ценят собственную страну! Здесь же прекрасные места, ничем не хуже Италии! – Он вздохнул. – Что поделать, мы сильно отстаём от Европы в области культуры. У меня в номере есть два превосходных оттисков пейзажей Коула, я с удовольствием вам их покажу! Публика непременно дозреет однажды до понимания!

— Заработать — не очень. Но прожить можно, если быть в хороших отношениях с торговцами. Впрочем, моя семья занимается разными делами. Законными, — уточнил Карантир и засмеялся, видя, как блеснули глаза Питера. Кажется, тот успел вообразить его романтическим злодеем. Мысль сделалась внезапно неприятной.

Он присел на камень, глядя на море и маяк. Решил, что нужно сплавать туда, и лучше на лодке, хотя можно и без нее, но здешнее море было холодным. Эти прибрежные воды шли с севера и прогревались медленно, а может быть, и не бывали теплыми никогда. Он плавал в них без вреда для себя, но удовольствия это не доставляло, а особенно мешали необходимость снимать и потом надевать не слишком удобные одежды на холодном ветру, на мокрое или едва вытертое тело вместо того чтобы позволить себе высохнуть или набросить халат. Люди были поразительно застенчивы и беспокойны по отношению к своей наготе. Он этого не понимал — только свыкся с этим.

Питер вернулся к работе, не переставая говорить — и Карантир, забавляясь, слушал. Художник не был неприятен — за беспорядочной и немного беспокойной речью прятался человек искренний и чувствительный, без двойного дна и без рассудочной закрытости. Должно быть, ему самому нелегко приходится...

А Питер рассказывал. Карантир не раз уже замечал такое — его присутствие внушало некоторым людям доверие, и они охотно начинали разговоры по душам. Временами случалось и совсем наоборот, кому-то он внушал отчаянную неприязнь — особенно тем, кто привык чувствовать себя сильными и властными, и чутьем ощущал присутствие соперника, которого не удастся ни запугать, ни продавить. А безобидные и беззлобные люди, хоть и пугались поначалу, затем порой проникались к нему необъяснимым доверием, рассказывая ему свои личные тайны и семейные беды.

К счастью, Питер делился радостью— найденной красоты и маленьких тайн, которые встретил здесь. Говорил, что тропы тянутся в сторону гранитного купола горы, и однажды он туда непременно доберется, вот только закончит эскизы будущей картины. Что эта земля полна тайных красот: здесь есть скрытые внутренние озера и пещеры, потаенные лесные урочища, восхитительные гигантские валуны, словно принесенные и поставленные на гранитных плитах. Что на тропах попадаются каменные стрелы индейцев. Рассказывал, что отдельные тропы приводят к заброшенным фундаментам, а иногда ещё почти целым домам, ведь французы здесь жили дольше, чем ещё живут сейчас американцы. А иногда можно найти целые лестницы, вырубленные в камне, которые спускаются в маленькие бухты, такие заросшие, что после не выходит их найти второй раз.

Ещё он упоминал, и тут Карантир заинтересовался, что местные фермеры очень суеверны и боятся моря, не приходят на берег даже половить рыбы, и жители городка, рыбаки, почти не общаются с этими фермерами. И верят, что в брошенных домах могут жить духи – а вы верите в духов, мистер Фэйнор? Что фермеры заняли бывшие индейские земли больше тридцати лет назад, и индейских верований они тоже боятся, рассказывая о каких-то нечистых тварях, которые служили язычникам. Рассказали и ему однажды и потребовали не ходить в горы. Кажется, он им не слишком нравится. Потому он и не ходит больше в сторону ферм...

Здесь Карантир решил, что общения сегодня ему достаточно. Коротко поблагодарив, он поднялся, чтобы идти дальше по тропе. Но бросил взгляд на эскиз — и замедлил шаг.

Человек его поймал — не свет, но отблеск света на восходе. И тающую в лучах солнца Звезду. Он не видел всех оттенков, которые различал глаз эльфа, но разглядел и создал главные, трогающие сердце, мешая здесь краски на своей простой палитре.

— И всё-таки, вы тоже рисуете, — уверенно заявил Питер.

— Немного. Углем и карандашом.

— Я мог бы научить вас писать маслом, — предложил художник, впервые — с хитрецой.

Карантир улыбнулся про себя: очевидно было, что у художника мало денег.

— Не планирую тратиться на уроки, — ответил Карантир прямо. — Но благодарю за предложение. Вы второй после нашего хозяина человек, которого мне не хочется убить после получаса разговора.

— Я чувствую в этом, хм, лишь долю шутки...

— Я вырос там, где было мало людей. Очень мало.

— Я понял вас. Прошу меня извинить.

— Но буду рад увидеть вашу картину завершенной, — сказал Карантир, прерывая извинения. — Вы увидели что-то важное. Свет. Или цвет. Я поговорил бы об этом позже, отдохнув от людей больше, чем второй день.

Питер молча протянул ему подсигар с дешёвыми сигаретами, но Карантир только махнул ему рукой и двинулся по тропе вперёд. К шуму моря, безлюдью и разбуженной рассказом надежде на маленькие затерянные бухты. Где, возможно, он найдет то, что ищет здесь. Услышит отзвуки, которые попытается уловить.

…Если идти от людских поселений прямо прочь, хорошо видно, как распрямляется и сгущается все, что растет, и набирается храбрости все, что ходит и летает.

Вот сузилась тропа, меньше стало пар ног, которые ее топчут — и добавилось вместо них немного лап. Разрослись деревья на склоне, и кусты принялись толкать идущих ветками под локти. Птицы перестали тревожиться, начинают выпрыгивать навстречу и смотреть, кто идёт. Мохнатая мелочь смелее шуршит в палой листве, мыши и землеройки выглядывают из-под корней и из каменных трещин.

Солнце пригрело. Карантир подумал — и стащил сапоги. Подвернул штаны, чтобы не мешали, прижал сапоги локтем и пошел босым по холодным, но уже не ледяным камням. Изнутри них он успевал услышать на ходу прохладное долгое эхо — воспоминания о море.

Потом тропа взобралась на горб розово-серого гранита, он взбежал наверх, наслаждаясь движением, и остановился.

Казалось, что он взошел на маленькую лапу очень большого и очень старого зверя.

Зверь рос из глубин земли невообразимо давно – наверное, с сотворения мира. Море, земля, снова море и снова земля, движения и расколы на части, изнутри и снаружи – все это лишь мелькало над ним, не говоря о дышащих отблесках света на шкуре. Эльфы, люди, все живые существа были равны перед этой древностью, раздвинувшей тело земли и пробравшейся однажды на поверхность, в прожилках трещин и окаменелой земной крови. Самый род теплокровных он успел заметить – множество теплых лап пробежали по нему мимолетно, делясь крохами тепла и сливаясь в одно существо. Потом его укрыло толщей другого камня, а еще позже пришел он. Недавно, совсем недавно для камня, бесконечно давно для живых.

Гранит помнил холод. Гранит помнил лёд. Долго-долго его давила вглубь и выглаживала сверху ледяная толща - достаточно, чтобы запомнить. Лёд запускал когти в каменное тело, расширял его трещины, стесывал своим нежным упорством и каменной крошкой каждый выступ тверди под собой. Лед и обломки камня под ним начисто содрали со зверя верхнюю шкуру из земли и мягкого, жалкого молодого камня, а затем отступили, открыв солнцу и стихиям древний искристый панцирь…