— А кто у нас тут всего четыре дня назад бегал с факелами, грозя поджечь дом, потому что не нравятся его гости? — громко спросил Эндрю.

У Питера аж сердце ёкнуло. Вокруг снова загомонили.

— Вот мерзавцы!

— Добрые христиане…

— Ты их проповедника слышала? Что в нем от христианина?!

— Три дня всего!..

— Четыре же…

— От факела до поджога два шага!

— Тихо! — разнёсся голос Карантира, заглушая галдеж. — Еще ничего не понятно!

Понятно было другое — что люди сейчас решат, что нашли ответ, и уже сжимаются кулаки.

— Успокойтесь, джентльмены! Не торопитесь! — закричал Питер. Собственный голос показался ему слабым, но говорить было важнее. — Надо все осмотреть при свете дня! А потом уже решать! Это серьезное преступление! Но мы цивилизованные люди, и мы должны доказать наши обвинения!

— Успокойтесь и не спешите! — поддержал его Эндрю. Голос его был сильным — и недобрым. — Мы утром вернёмся и все рассмотрим. Соберем все эти следы и доказательства и предъявим их. И пусть они ответят!

Теперь шум стал согласным. Эндрю точно был среди рыбаков не последним человеком, его слушали. И когда он затем предложил разойтись, люди покивали и отправились по домам, все еще обсуждая случившееся.

Переведя дух, Питер снова попробовал войти, и Аллен вместе с ним. Ночной бриз уже выдул дым, только сильно пахло гарью. Кухня, конечно, была вся в воде, утварь валялась на полу, хрустели осколки горшков, каких-то тарелок и разбитого оконного стекла, и Аллан сокрушенно качал головой — но непоправимого все же не случилось. Гостиная почти не пострадала, только на пол набежала грязная вода из кухни. В запертые же номера гостей, кажется, и дым едва добрался: в комнате Питера все было в сохранности, лишь немного воняло. Он открыл окно и вернулся к остальным.

Карантир обходил дом, неся лампу и внимательно осматривая все на пути. Мари была с ним, и Питер догнал их, когда они уже обогнули дом и приблизились к сараю.

— А это что? — спросил вдруг Карантир.

На сарае была нанесена мелом еще одна надпись:

«Retribution for white monster».

— Кто-то очень хотел донести свое послание, — сказал Карантир. — Решил, что надписи на крыльце мало. Добавил вторую. Чтобы уж все поняли.

— Пуритане не стесняются проклятий, — ответила Мари.

— Все пуритане этим вечером были на молитве, — сказал Карантир, опустив лампу. Луна как раз вышла из-за облака, и надпись стала ясно видна и Питеру. — Я правильно понял?

— Да, — подтвердил Питер. — Каждый обязан приходить молиться вместе с общиной. И если кого-то нет — об этом все будут знать.

— Они не скажут, — возразила Мари.

— Ты права, не скажут. Люди лгут, как дышат, — сказал Карантир устало. — Но это не все… Второе мое сомнение: в этих надписях нигде не упомянут Бог, дьявол, демоны и все подобное. А у этих людей Бог и дьявол через слово. И третье: ты видишь следы?

— Я ничего не вижу! Это вы видите, как кошки! — вырвалось у Питера с невольной обидой.

— Я тоже не вижу, — объяснил Карантир. — Странно.

— А должны быть?

— Земля рыхлая. Твои ботинки в земле на полдюйма.

— Не понимаю, — Питер чувствовал, как наваливается усталость.

— Питер, — вдруг напряженно сказала Мари, — Мне нужно поговорить с Карантиром. Наедине… Пожалуйста.

— Конечно, — сказал он грустно.

Надвинулась не только усталость — снова вернулось грызущее чувство своей ненужности.

Он лишний здесь.

Питер развернулся и побрел в гостиницу.

*

— Ты хочешь сказать, это сделал кто-то из нас?

От негодования темные глаза Мари на бледном лице гневно блестели.

— Я этого не говорю, — ответил Карантир. — Я не знаю. Я только вижу — это сделал кто-то, у кого лёгкий шаг.

— Это мог быть и ты, — возразила она.

— Только не сегодня, — он тяжело опёрся на посох, и тот на два дюйма ушел в мягкую землю.

Ему было непривычно зябко, а в груди после усилий горело и жгло.

— Или среди пуритан есть кто-то, похожий на нас. Кто видит в темноте и ходит, как кошка.

— Они его проклянут и изгонят, а то и сожгут.

— Или это тот, кого мы не знаем вовсе. Может быть, с той стороны пролива?

— Здесь и так хватает загадок, а я не сыщик из книг! — сказал Карантир. Раздражение поднималось в нем, пробиваясь через усталость и болезненность. — Я не хочу, как здесь делают, сразу объявлять виновных! Мне и так слишком многие не нравятся!

— Послушай. Я уверена — из моей семьи никто на такое не способен, — сказала Мари твердо.

— Я уверен, что на это неспособна ты. Но я согласен. Поэтому завтра мы с Питером возьмём карабин и двустволку Аллена и пойдем задавать вопросы господам праведным фермерам. Мне надоело от них скрываться.

— Я с вами.

— Не в этот раз, — отрезал он. — Останься в безопасности. А мы будем спрашивать, и пусть они помолятся Создателю, чтобы их ответы нас устроили.

Мари, казалось, хотела что-то возразить, но в этот момент они услышали далёкий рев.

Карантир рывком обернулся. Луна плыла в прорехах облаков, заливая гранитную макушку далёкой горы бледным светом. Жалобный рев повторился. Он шел издали — совсем издали, с самой горы, негромкий здесь, но внятный и пугающий.

В домах рыбаков в ответ торопливо засветились несколько окон. Поселок не спал.

Они горели, пока светила луна и несся с далёких склонов жалобный вой.

Они не смогли заночевать в гостинице: дом пропах дымом насквозь, и Аллен твердо заявил, что не пустит их внутрь, пока не осмотрит повреждения от пожара. Сам он собирался спать в сарае, с двустволкой наготове – на случай, если неведомый поджигатель вернется довершить дело. Мари забрала в дом семья Эндрю, чтобы разместить в комнате для гостей, а Карантиру и Питеру предложили спать в его же лодочном сарае, что стоял на сваях прямо над водой. Внутри были снасти, паруса, сети и какие-то инструменты, и вот на сети, прикрытой парусиной, мужчины благополучно проспали остаток ночи под успокоительный плеск воды под полом.

На рассвете их разбудили голоса.

Они громко шумели и кричали, а снаружи, сразу за дверью рыбачьего домика, клубилось мягкое туманное утро, шелестело волнами под опорами, оседало росой на траву – нежное, розовато-серое, которое вот-вот разойдется ясным днем. Даже облака над горой побелели, истончились, готовые испариться, и было очень хорошо и тихо вокруг – а нужно было идти и вмешиваться в спор.

Эндрю и десяток рыбаков собрались у гостиницы — рассмотреть ее при свете, убедиться, что все в порядке, нигде не тлеют упущенные ночью угли, оценить ущерб. И конечно, они увидели вторую надпись и снова разгорячились. Некоторые уже кричали, что только такие фанатики, как эти пуритане, могли поджечь безобидную гостиницу, да ещё в отместку за какое-то там выдуманное чудовище.

При свете дня ночной рев им очень хотелось приписать пришлому медведю.

К счастью, Эндрю головы не потерял, хоть и был взбешён. Вдвоем с Питером они с жаром накинулись на двоих молодых и горячих.

Голос Эндрю так и гремел:

— Мы много лет жили рядом мирно! – гремел голос Эндрю. – С тех пор, как ваши отцы еще учились снасти держать! И торговали всем, чем могли, и честно! Не сходите с ума! Мы пойдем говорить, как взрослые люди, а не как юнцы на ярмарке! И только попробуйте влезть!

Питер же и вовсе произнес речь, словно с трибуны: о том что следует поступать как достойные люди и разбираться как цивилизованные, и что цивилизация стоит на соблюдении законов, а не на самосуде, а достойные люди ведут себя по-добрососедски и не опускаются до насилия, даже не поговорив и не выяснив ничего.

Аллен стоял рядом и кивал головой. Дом он уже осмотрел – бревна обуглились, часть обшивки сгорела, левому крылу требовался ремонт – но внутри пострадала только кухня, обошлось без худшего.

Карантир не вмешивался.

Слабость ещё не прошла. Идти было легче, чем вчера, но опора ему по-прежнему требовалась. Сердце болело тупой болью, которую он заставлял себя не замечать. Не случись проклятого пожара, он мог бы надеяться на травы Мари, или хотя бы еще полдня отдыха. Но времени не было, пора было снова идти, снова говорить с кем-то, чувствовать чужую ненависть и останавливать ее, чтобы она не попала внутрь.