Он был готов уйти в лес с чудовищем или запереться в пропахшей дымом комнате, лишь бы побыть хоть немного в одиночестве.

По крайней мере, пока можно было не говорить. Рыбаки успокаивались сами. Да и у мирного Питера очень неплохо получилось держать слово в защиту мира — лучше и искреннее, чем сказал бы сам Карантир.

Хорошо бы обойтись без драки, подумал он, — хотя бы до тех пор, когда он сможет драться. И до тех пор, пока не будут заданы важные вопросы.

Он снова осмотрел при дневном свете землю вокруг дома и сарая, но ничего не нашел. А ответы ему очень нужны - и не только о том, что случилось ночью. Он подумал о другом поджоге, о сожженных домах Мари и ее семьи. Об этом тоже стоило бы узнать побольше. И не было ли тут еще сгоревших домов?

Но главное — проклятый шатун, о котором знает Абрахам и молчит.

Когда он нехотя вернулся к собравшимся, те уже решали, кто пойдет к пуританам. Эндрю назначил сам себя, как и Питер, к ним присоединился ещё один немолодой рыбак, по имени Саймон, широкоплечий и с упрямо выставленной короткой бородой. Конечно, Аллен. И он сам.

И только они это решили, и Эндрю предложил остальным разойтись, как на дороге от ферм появился человек. Он то шел, то переходил на бег, шляпа болталась на шнурке у него за плечами, и Карантир сразу его узнал - тот самый Томас, сын Мозеса, ещё почти мальчишка. Оружия при нем не было. Запыхавшись, он подбежал к ним, и Карантир тихо отступил Энди за спину и мысленно укрыл себя образом плаща: пыльного, серого, незаметного.

— Отец велел... к вам идти, узнать... что случилось, — парень упёрся ладонями в колени, переводя дыхание. — Мы видели зарево. Не зря отец боялся. Все живы?

— Все живы. Но ночью кто-то поджёг гостиницу, — Аллен говорил спокойно и вежливо, но с такой неприязнью, что Томас аж выпрямился. — И теперь, как вы понимаете, возникли некоторые вопросы.

— Отец за вас испугался. Говорит, вдруг это черноволосый демон. Его выгнали, вот он и пришел мстить...

— Я здесь, — Карантир шагнул вперёд, опираясь на трость, и Томас аж вздрогнул. Встретился с ним глазами — и резко отвернулся. — Говори прямо. Мозес считает, что я вдруг поджёг этот дом? Так?

Парень только неуверенно кивнул и отступил на шаг. Обвел взглядом остальных — и кажется понял, что мысли Мозеса здесь не найдут понимания. Рыбаки смотрели на парня мрачно, словно прикидывая, что с ним делать.

— Вчера вечером я был здесь, и сам помогал тушить этот пожар, вместе с моими друзьями.

— Именно так и было, — Энди вышел вперёд и взял парня за плечо. — И сейчас мы тут собрались, чтобы идти поговорить с твоим отцом. А ты нас проводишь.

— И мы выясним, кто в этом замешан, кто говорит правду, а кто лжет, — заключил Карантир.

— Только не пугайте молодого человека раньше времени, — голос Аллена явно смягчился, то ли от искреннего беспокойства Томаса, то ли от его растерянности. — Младшие невиновны в глупости старших. И к счастью, ничего непоправимого не случилось. Если хотите, Томас, загляните со мной в кухню и посмотрите на дом с другой стороны.

Томас только кивнул.

— Выходим, как только вы вернетесь, — скомандовал Эндрю.

— Подождите, — Карантир наклонился к хозяину и сказал негромко: — Мистер Аллен, пока мы не вышли, мне нужен кофе. Самый крепкий, какой сможете сварить.

— Я принесу в гостиную, — отозвался тут же Аллен, и отправился на кухню. Томас побрел за ним. Под их сапогами захрустели разбитые стекла.

...Он уже трое суток ни мгновения не был один. И вспомнил об этом от острого облегчения, которое испытал, когда Аллен поставил перед ним чашку густого и черного как деготь кофе, а затем заботливо прикрыл дверь на кухню за собой.

Наслаждение тишиной и уединенностью окутало его, словно толстое одеяло. Никто чужой не дышит рядом, нет вороха чужих чувств и проблесков неупорядоченных мыслей. Все вокруг сделалось спокойным, вещным, осязаемым. Можно сосредоточиться на своих ощущениях, прикосновении к маленькой теплой чашке, звуке льющегося в нее напитка, его запахе, который обещает бодрость ума... Он взял белую чашку ладонью, наслаждаясь этим жгучим прикосновением, сосредоточенный наконец-то на тишине.

...Питер вошёл через четыре маленьких глотка.

На одно мгновение Карантир сделался невероятно близок к тому, чтобы убить. Вспышка злобы была такой, что потемнело в глазах. Нестерпимо хотелось врезать человеку кулаком в переносицу или всадить длинную ручку кофеварки ему в глаз.

Он вдохнул, и его отпустило. Осталась просто злость, нормальная и мирная по сравнению с этим мгновением.

- Мне очень нужно поговорить, - сказал Питер с упрямой неуверенностью.

- Позже, - сказал Карантир приказным голосом.

- Мне... мне нужно объясниться, - повторил Питер тихо и упрямо и сел напротив.

И замолчал.

- Говори уже! - не выдержал Карантир несколько вдохов спустя.

- Я должен сказать о Мари...

- Что именно?

...И запертая дверь, наконец, распахнулась.

- Друг мой, я очень обязан тебе за свое спасение, теперь уже дважды, - слова посыпались сбивчивые, торопливые, словно долго копились. - Ты очень необычный человек, и я чувствую, я уверен, у тебя большое будущее... Для меня огромная честь быть знакомым с тобой, встретить такого удивительного человека в этих лесах...

Карантир не отводил взгляда, отчего Питер нервничал и сбивался, но не останавливался. Он был очень взволнован. Очень.

— ...И я хочу, чтобы ты знал... Я никогда не встану у тебя на дороге. Даже... В самых важных в жизни делах. Я вижу, какие-то тайны объединяют тебя с Мари... Она чудесная... я впервые встретил такую удивительную девушку! Она чуткая, и храбрая, и проницательная, и так много умеет, и так решительна... Я восхищаюсь ею, не могу не восхищаться. Но я должен сказать, обозначить... Это мой долг, как друга и как порядочного человека — не стоять у вас на дороге... И я не встану! Я очень хочу чтобы она... Чтобы вы... Были счастливы!

Он вздохнул.

— Но я обязан просить тебя. Именно потому что ты необычайный и сильный человек. Не... —Питер так стиснул подлокотники стула, что пальцы пошли пятнами. — Не повреди ей. Очень тебя прошу. Сделай ее счастливой. Ты человек суровый, но я знаю, ты внимателен к красоте, ты не проходишь мимо чужой беды... Будь с нею добр. Сделай ее счастливой. Прошу тебя.

Карантир не выдержал и засмеялся - резко, кашляюще, коротко.

Питер застыл в кресле и пошел пятнами уже весь. От него шибануло неприкрытым ужасом перед насмешкой, душевной болью и стыдом за раскрытую душу.

— Что я .. сказал... Смешного?! — выпалил он.

— Не ты, — ответил Карантир серьезно. Он уже взял себя в руки. — Это я сожалею, что не сдержался. Ты ошибся. Между мною и Мари нет и не будет романтической любви. Мы с ней оба это знаем, и здесь нечего обсуждать.

— Но.. Но... — бедный Питер не решался продолжить.

— То, что я сейчас скажу, останется между нами, — Карантир понизил голос. — Я значительно старше Мари и скорее мог бы быть ей отцом. Нас связывает слово... услуга, которую я по стечению обстоятельств оказал ее семье. Это и ничто более. И если ты хочешь быть честным другом и благородно устраниться, чтобы не мешать нам своими чувствами, это будет напрасная жертва. Наоборот — это я не буду мешать твоим чувствам к Мари, если ты захочешь добиться ее любви и ее руки.

Питер перестал дышать; Карантир слышал бешеный стук его сердца даже через стол. Рубашка у него на груди над сердцем вздрагивала.

— Но готов ли ты к этому? Мари и ее семья — не простые люди. Она не просто девушка-травница из лесной глуши, ее история дольше и сложнее, чем ты предполагаешь. Готов ли ты сам к знаниям, которые могут сильно изменить тебя? Не отвечай мне сейчас. Подумай.

Питер перевел дух, начал дышать и даже хотел что-то ответить, но тут дверь резко распахнулась, и в гостиную холодным порывом ворвалась сама Мари.

Она хотела идти с ними, немедленно, не желая слушать – и следующие несколько минут Питер и Карантир в два голоса и совершенно единодушно убеждали ее, что она ничем не поможет им при переговорах, которые могут закончиться стрельбой.