Да, живая. Чужая. Живущая своей жизнью. Она слушала его, и он слушал ее, но он лишь проходил сверху по ней, не становился частью ее – и она не была частью его. И так же, как он, не соединялись с этой землей люди и бесплотные духи, что прибыли на нее издалека.

Следующим утром художник совсем оживился и даже попытался вернуться к работе. В коридоре дома запахло масляными красками. Взяв флейту, немного еды и флягу с очень крепким чаем с виски, и спрятав нож так, чтобы легко его выхватить, Карантир попросил хозяина сделать к его возвращению плотный ужин и отправился к дому у гранитной бухты. Ярость его ушла, осталась злость, глухая и ноющая, готовность драться и одновременно - желание все же получить ответы на свои вопросы и прояснить судьбу сородичей. После дня, проведенного у маяка, наполненного лишь шумом волн, ему должно было хватить сил, чтобы дойти и поговорить.

В конце концов, ему дали обязательство, вслух, а этим не шутят.

Быстрым шагом он одолел знакомый путь, готовый к неожиданностям. Но дом на мысу был холоден и пуст, как скорлупа яйца, покинутого птенцом, и незримая его часть оставалась такой же пустой и холодной.

Звуки вистла он услышал ещё на подъёме.

Кто-то повторял отрывок из целительной мелодии, раз за разом, настойчиво, но неровно, словно дрожали не то руки, не то дыхание музыканта. Прерывался, начинал играть что-то другое, совсем незнакомое, повторял мелодию снова и снова. Снова прерывался, снова начинал играть.

Когда он почти поднялся, двигаясь осторожно и бесшумно, мелодия оборвалась.

...Девушка с темными волосами стояла на коленях в траве, различимая и почти настоящая, лишь лёгкий туман временами проступал в воздухе вокруг нее. Маленькая флейта лежала на земле, и она пыталась ее поднять, но та словно была отлита из металла не легче золота, и то ли выскальзывала из пальцев, то ли пальцы проходили сквозь нее, не в силах захватить. Девушка прекратила попытки и как будто перелилась в воздухе на большой валун. Вздохнула. Потянулась за флейтой снова – и тут заметила Карантира.

"Я больше не попрошу твоих сил", - сказала ее улыбка так ясно, будто сделалась словом или мыслью - усталая, неловкая и решительная разом.

Она вновь оказалась в траве, как-то вдруг, протянула к флейте ладони. Вот ей удалось подхватить непослушный вистл, она медленно подняла его в руках и поднесла к губам, осторожно и точно, рассчитывая движение - и заиграла вновь настойчиво и призывно, глядя в сторону большого сгоревшего дома.

Там, глубоко на той стороне, скрытое в зримом и незримом, нечто пробужденное и бесконечно уставшее слушало, цепляясь за звуки флейты, как за траву на краю омута.

Можно было задать вопрос и потребовать ответ. Но ему подумалось, что один ответ он уже получил, видя чужие упорные старания.

И он снова достал флейту теплого красного дерева.

Теперь он повел мелодию уверенно и спокойно, как в зале для раненых, пробуждающихся от целительного сна. Тонкий звук вистла подхватил ее, повторяя с опозданием на мгновение.

В Незримом она была лучом, высветляющим путь. И кто-то двинулся по нему из глубины, усталый, жадный до сил и помощи, но уже сознающий себя и пробуждающийся. Готовый по-прежнему взять всю помощь и всю силу, что доступна - но теперь Карантир был настороже, и отдавал лишь столько сил, сколько был готов.

А вистл рядом с ним звучал все увереннее и сильнее.

...Когда они закончили играть, наступил вечер. Закатное солнце светило сквозь деревья. Девушка больше не просвечивала и не затуманивалась, она была здесь, вся и по-настоящему, и тоже немного светилась, как край облака, в своем тепло-голубоватом платье без швов, бледнокожая, как после долгих долгих зим, с волосами цвета темного ореха.

- Они здесь, - сказала она с улыбкой. - Они вернулись. Ты их вернул. Благодарю тебя. Дальше они придут сами.

Теперь он чувствовал их присутствие. Оно было как мелодия, ещё приглушенная туманом, но уже различимая. Они были такие же, как Мари – стремящиеся собрать, вернуть себя. Воплотить себя обратно усилием воли и памяти.

Их родичи, не какие-то неведомые существа и не чудовища с той стороны.

Она протянула ему вистл на ладонях.

- Оставь себе, - сказал он, и Мари снова засветилась улыбкой.

- Спустимся к заливу? - позвала она простодушно. - Я так давно не дышала морем!

Они спустились на гранитные ступени, молча сели на них. Солнце садилось над приморской страной, бросая на море оранжевую дорожку. Синие сумерки опускались на лес позади них, небо впереди сияло оранжевым, и вспыхнули ненадолго розовым перистые облака над ними.

Мари смотрела на море так, словно пила его шум и вид.

- Как же хорошо чувствовать! – сказала она.

- Кто ты? - спросил ее Карантир.

- Я Мари. Теперь знаю это точно, - ответила она.

- Но ты не отсюда. Я слышу это по твоей речи.

- Ты и сам нездешний, - улыбнулась Мари. - Думаешь, я не слышу, что английский тебе не родной?

Ее речь лилась свободно и быстро, но за этой легкостью ощущалась работа: поймать естественные интонации и ударения, расставить их туда, где они должны быть – и так в каждом слове, в каждой фразе.

- Я Карантир, сын Феанора, - ответил Карантир. - И ты права, я не из этих мест.

- Мы жили на той стороне великого океана, - серьезно сказала Мари. – Я там родилась.

- Кто - вы? Как вас зовут?

Мари задумчиво посмотрела на закатное море.

- У нас много разных имен, - произнесла она наконец. – Много имен на разных языках. В Ирландии нас зовут сидами. На острове Англия - "дивным народом". В Бретани - феями волн, потому что мы живём у моря и поем с ним. А как мы сами себя зовём, мы говорим лишь самым близким.

Она повернулась к нему.

- А ты? Ты не чужой нам. Я знаю.

- Мы родичи, я почти уверен в этом, - сказал Карантир решительно. – И наше имя я скрывать не стану. Мы называли себя нолдор, а все наши народы - эльдар, народ звёзд. Люди называли нас "эльфами", но это слово теперь странно изменило свое значение. Слышала ли ты хоть что-то о нас? - спросил он настойчиво.

Но Мари лишь покачала головой.

- Прости, Карантир, сын Феанора, я слышу о нолдор впервые. Должно быть, вы живете очень далеко от нас.

«Или жили...» - подумал Карантир. Поймал мысль за хвост, не зная, услышала ли ее собеседница.

- Расскажи о себе. Расскажи, почему вы оказались здесь, на этой стороне океана.

- О, это давняя грустная история, - сказала Мари. Обхватила колени руками, смотря на море. – Мы жили в Бретани, на том берегу океана. Я была совсем юной тогда, мы жили в деревне неподалеку от Нанта... О, какая это была деревня! Какие красивые дома мы строили, как украшали их цветами, как цвели яблони в наших садах, а из яблок мы делали сладости и сидр... Мы жили в мире с людьми, делились с ними удачей моря, а они несли нам подарки и тепло своих сказок. В людской деревне было трое молодых парней, которые ухаживали за мной, всегда звали на танцы... и представь себе, один из них как-то пригласил меня в Нант! Это был ярмарочный день, он купил мне много подарков, и перед тем, как попрощаться, подарил мне кольцо! Настоящее, красивое, из золота... И он обещал мне, что вернется из плавания и сразу же на мне женится! Я так смеялась и радовалась тогда, глупая, не понимала... И они, все трое, ушли в плавание и больше не вернулись.

- И что случилось потом? – спросил Карантир после долгого молчания.

- Потом пришли солдаты, - ответила Мари. - Они сказали, что в стране революция, что короля больше нет. Что церкви будут закрыты, дворцы сожжены, а фей волн не существует вовсе, это просто сказки и предрассудки. Были люди, которые вышли на нашу защиту, их убили... И всем как-то сразу стало понятно, что не будет больше мира в нашем доме. Не будет больше обмена дарами, сказок и тепла песен, праздников весной и осенью... Помню, в ту ночь Старшие вернулись с большого совета, вернулись и сказали: мы все уходим. И мы собрались и ушли - кто куда. Всё оставили, все наши дома и сады... Много кораблей ушло тогда от берега, больших и малых. Моя семья села на корабль в Нанте вместе с людьми, которые отправлялись в Новый Свет. И вот мы здесь.