И вот Абрахам выплёвывает последние слова — и оседает на пол, а слово искрой тает в воздухе, делясь между ними, слушающими, и все заканчивается, будто слова погасли, и его, Карантира, воля разжалась и выпустила сумасшедшего старика. Остался только маленький холостяцкий дом, свет в тусклых маленьких окошках, а еще испуганное и немного восхищенное лицо Питера, который смотрел на него, и Эндрю тоже смотрел в простодушном обалдении.

***

...Питер потом пытался передать это в набросках, иногда, украдкой, но все равно получалось не то. Он не мог себе представить такого, даже после встречи с белым чудищем. Но здесь происходило что-то важное и страшное — с того момента, как Карантир Фэйнор торжественно потребовал ответа или клятвы от старого проповедника, словно в книге или рыцарском романе, и Абрахам превратился в безумца.

Он был страшен и жалок. Ему словно тесно было здесь и в себе самом, он метался по дому, бросался к двери, когда оттащили — кидался на стены. Все, чтобы не делать то, что от него требовал Фэйнор своим холодным железным голосом.

Чтобы не брать в руки Библию.

Она страшила его хуже адского пламени. Питер видел, как он едва не прикоснулся к книге – и тут же отдернул руки, шарахнулся в сторону и стал браниться ещё страшнее, и Питер вдруг разом вспомнил, как бродячие проповедники рассказывали про изгнание беса из человека, во что он никогда не верил, как просвещенный житель Бостона прогрессивного века. Но теперь он стоял и смотрел, а в доме происходило странное; некрашеные серые стены словно потемнели, отодвинулись, растворились во тьме, свет из окон потускнел, голоса сделались гулкими, шаги Абрахама и его голос будто отдавались эхом, и Питер сам не мог пошевелиться. А в центре дома стоял Карантир Фэйнор, совершенно неподвижно, как маяк в шторм, и глаза его словно горели невиданным светом, пугающим и притягивающим, и голос раскатывался по дому, отдаваясь гулом в ушах. И Питеру казалось, что Карантир стал ещё моложе, выше и красивее, и он был в центре, прекрасный, как ангел, страшный, как гнев Господень; словно и вправду это был не Фэйнор, а ангел карающий с древних картин и книжных гравюрах, что бьет словами, как мечом.

И они, Питер и Эндрю, были частью того, что здесь творилось, словно они не были сведены волей случая для разбирательства, а пришли сюда, чтобы быть стражами у дверей... непонятно чего, но точно у дверей, отделяющих это место от всего мира, чтобы мог случиться этот разговор, и чтобы жуткий этот старик всё-таки ответил, и его слова услышали другие.

Чтобы другие услышали правду, для чего же ещё?

И правда была тоже страшная, тяжёлая и колючая, эти слова, перемешанные с жалобами, словно тащили из Абрахама, или же он их выплевывал, пытаясь отделаться несколькими, но каждое тянуло за собой другие. А Карантир спрашивал, и повторял, и требовал клятвы на Библии – пока все не закончилось, внезапно и вдруг; и Абрахам сам словно опустел и обессилел, будто из него выдернули все силы вместе с этими словами, а может быть, это слова его держали, это знание, которое он пытался в себе схоронить и утащить в могилу. Он словно уменьшился весь, ссутулился и сполз на пол бессильно, упал на колени и так и остался, понурив голову. И все стало вдруг обычно, здесь был просто неуютный холостяцкий дом, вымытый чужими руками, просто старик на коленях и просто мужчина, опирающийся на посох.

Питер ошеломленно посмотрел на Эндрю, и встретил такой же потрясенный взгляд.

— Я не могу поверить... — начал тот.

— Я видел это существо своими глазами, - ответил Питер.

И вдруг понял, что снаружи кричат мужскими и женскими голосами, скандалят, колотят в дверь, а они даже не замечали этого. И что в уголке стоит Джозеф, про которого они напрочь забыли, стоит как статуя, бледный и неподвижный.

— Я все узнал. Открывайте, - сказал Карантир, отступая.

— А поджог? — спросил торопливо Эндрю и протер глаза, будто просыпаясь.

— Он не причастен.

Джозеф и Эндрю одновременно шагнули к двери, отодвинули засов и распахнули ее. Ворвались свет, шум голосов, а люди наоборот отступили. Там толпились люди, все больше женщины, и они совсем прижали к стене Мэтта и Аллена гневным напором. С другой стороны стояли мужчины, кто при оружии, кто просто с лопатами или топорами.

И все они дружно шарахнулись, когда Карантир вышел из низких дверей и разогнулся.

— Джентльмены, я благодарю Абрахама за откровенный разговор о белом демоне, и возможность узнать от него тайну происхождения этой твари, которая наводит столько страха! — сказал Карантир торжественно. И добавил мрачно: — И я рад, что Абрахам сохранил достаточно чести, чтобы не лгать перед лицом Создателя.

— Только за ним хватает других грехов, — буркнул Эндрю, выходя следом.

Джозеф вышел вслед за ними, едва не споткнувшись о высокий порог. Питер поддержал его.

Женщины испуганно заглядывали внутрь, где Абрахам так и стоял на коленях.

— Джозеф расскажет вам больше, — добавил Карантир. — А мы уходим. Питер, у тебя есть еще вопросы к господам фермерам?

— Есть, — сказал Питер. — Можете ли вы, господа и дамы, поклясться на Библии, что никто из вас не пропустил вчерашнее собрание в молельном доме?

— И ты им веришь? Что они непричастны к поджогу?

Питер был мрачен. Фермы остались позади, смятенные пуритане тоже, но в голове так и звучали их голоса, то возмущённые, то недоуменные, повторявшие слова клятвы.

... Теперь Карантир ненавидел клятвы. И вот он сам же помогал требовать ещё одну!

— Теперь да, — сказал он, размеренно шагая и оставляя в дорожной пыли отпечатки посоха. - Почти.

Вокруг недоуменно замолчали, и он добавил:

— Они поклялись на Библии, что все присутствовали на вечерней молитве. Если бы кто-то солгал, другие невольно показали бы это. Не все же время они лжесвидетельствуют...

— Они лгут перед Господом каждый день, — буркнул Эндрю.

— Но многие там верят в свои слова. Лгать напрямую, зная, что лжешь, и веря, что Создатель покарает за ложь перед ним? Нет, страх выдал бы их. Но они не боялись клясться. Поэтому я им верю. Почти.

— И Абрахаму? — хмыкнул Питер.

— А этот ничего не делал сам! — Карантир стиснул посох. — Он трус! Прятался за сильных, за старших, за доверчивых! Он травил их ненавистью, не думая, что будет дальше! За него всегда думали другие!

— Ага, - Эндрю шумно сплюнул в придорожную траву. — Мозес!

— И такие, как он.

— Какая гнусность, — сказал Питер с отвращением. — Как могут такие верующие люди оказаться настолько испорчены?

— Это страх, - отозвался Карантир коротко.

Напряжение схватки слов и воли отпускало его, снова подступала усталость и боль в сердце. Но отдыхать не было времени; следовало вернуться в безопасный пока городок и выпить ещё хозяйского кофе.

Аллен шел позади всех и молчал.

— Но кто же тогда мог поджечь гостиницу? — после некоторого молчания Питер не утерпел.

— Я не знаю. Уверен только, что надписи — ложный след. Кому-то нужно было, чтобы вы в гневе пошли с оружием на пуританскую общину, и ваше добрососедство сменилось открытой войной. Кстати, мистер Аллен! Что все-таки означает ваш договор о добрососедстве?

— Он значит, что мы и они признаем друг друга как добрые соседи, а не враги, — донёсся голос Аллена сзади.

— То есть, не убиваете, не портите имущество и не пытаетесь друг друга сжить со света?

— И разрешаем инциденты мирно и дипломатически, не прибегая к оружию, мистер Фэйнор.

— Что ж, надеюсь, мое разрешение, хм, инциндента укладывается в правила вашего договора.

— Примерно так же, как и сам поджог - на грани допустимого... но я думаю, они не станут протестовать.

— Ваше благоразумие спасло от многих бед. А теперь я их испугал, особенно зачинщиков. Думаю, это утихомирит тамошние горячие головы.

Хозяин покачал головой, но ничего не сказал.

— А что с белым шатуном? Все это настолько невероятно... — вздохнул Питер.