Пакетбот из Портленда пришел в Дальнюю Гавань незадолго до заката. Весь день пути сюда он боролся с северным ветром, и его экипаж вздохнул с облегчением после швартовки.

На берег сошел лишь один пассажир — очень рослый мужчина в темной одежде, неся дорожный заплечный мешок с кожаными лямками вместо подобающего джентльмену чемодана.

Двое местных жителей, что разгружали тюки и посылки, поторапливаемые капитаном, косились на сошедшего пассажира неодобрительно — длинные и гладкие черные волосы приезжего, спадающие на спину перевязанные шнурком, напоминали об индейцах, ещё бродивших по горам на материке. И вообще, приличный мужчина носит шляпу!

Но рослый словно не замечал неодобрительных взглядов. Мешок он легко забросил на плечо, и парень, уже спешивший к гостю, чтобы предложить донести вещи, остановился, разочарованный.

— Где здесь гостиница Аллена? — спросил у него рослый.

— Вон тот большой серый дом, мистер...

— Благодарю, — кивнул тот и легко зашагал, куда указано, словно груз не тяготил его.

А вот слова, кажется, тяготили.

...Люди легко шутят про смерть. Даже после своей войны. "Если тебе не хочется убить соседа, ты ещё не устал", — шутит однокурсник Руди Вернер, который снимает жилье вместе с двумя другими небогатыми и усердными студентами.

Он шутит об этом много и охотно, и не знает, что на мгновение Карантиру и вправду захотелось его убить. Просто за громкий голос и надоевший смех. Взять за горло, стиснуть пальцы и заставить просто замолчать.

Уезжая, сбегая из Бостона, Карантир оставляет Рудольфу Вернеру ключи от своей оплаченной квартиры — с условием пересылать ему письма и заботиться о растениях.

...Парусный пакетбот был невелик, каюты его тесны, словно тюремная камера — ни вытянуться, ни повернуться, — и из трёх дней и двух ночей он ни минуты не провел в тех каютах. Перенес на палубу постель, и даже в самую пасмурную ветреную ночь наслаждался простором, морским ветром, гулом волн и скрипом дерева вместо нескончаемого городского шума.

Хорошо, что он не знал заранее, каким испытанием для него окажутся большие города.

Прямо скажем, он многого не знал.

Теперь мягкие очертания покрытых еловым лесом холмов успокаивали его и притягивали взгляд, обещая желанное уединение. Поселок из пары десятков низеньких домов с покатыми крышами, — все дощатые, покрашенные в цвет моря в пасмурную погоду — прижимался к берегу, иные домики нависали над водой, опираясь на сваи. Бухточка выходила в широкий пролив, и с другой его стороны многочисленные острова и островки, низкие, скалистые и поросшие лесом, прикрывали поселок от океана, защищая его от штормов. А со стороны суши, далеко позади лесистых холмов, поднималась настоящая гора, словно раздвигая их каменными плечами. Вершина ее была гладкой, открытой всем ветрам и казалась розовой в вечернем свете. Очертаниями она напомнила Химринг, но куда больше и намного дальше; представились очертания замка на этой вершине, прояснились и исчезли.

По поселку гулял прохладный ветер. И было тихо. В голове ничего не шумело.

На двери серого дома висел потёртый бронзовый молоток, который — и коснувшись его пальцами, Карантир это отчётливо понял, — был куда старше и этого дома, и этого поселка. Не одна сотня лет прошла с тех пор, как отлили эти узоры, где-то далеко, в другой земле...

Он постучал и отдернул руку.

Хозяин гостиницы был очень спокойным с виду, полноватым и круглолицым, основательным, как его дом, сложенный из цельных стволов деревьев и обшитый досками для лишней защиты от сырости.

— Мистер Аллен, к вашим услугам.

Речь его была нездешняя, но Карантир уже знал: так говорят на другом берегу океана, в Англии — когда-нибудь он побывает и там.

— Карантир Фэйнор.

— Садитесь к камину, — хозяин посторонился. — Комната ждёт вас.

— Сколько у вас постояльцев? — Карантир сбросил заплечный мешок и опустился в кресло у огня. Внутри дома было сухо, большое кресло мягко приняло его тело, огонь дохнул теплом. После морской прохлады за этими толстыми стенами было — словно ладони заботливо укрыли от ветра.

— Всего один, и он целые дни проводит в лесу и на берегу. Он художник.

— Теперь будут двое таких, — проворчал Карантир, откидываясь назад.

Кроме шагов хозяина и треска огня, внутри было тихо. А когда он насторожил уши, расслышал тихое, довольное потрескивание. Дом жил своей жизнью, берег своих живых, от мышей под полом до ласточки под крышей. Хозяин подошёл, опустил на стол ключ с деревянной биркой и удалился почти беззвучно.

Солнце успело спуститься к горизонту, когда Карантир, наконец, встал, подхватил свой мешок и поднялся наверх. Отыскал комнату под номером 4 и закрыл за собой дверь.

Простота и чистота комнаты, без украшений и ярких вещей, была именно тем, что требовалось. Даже покрывало на кровати было мягких, приглушенных оттенков зелёного.

Он распахнул окно на залив. Сумерки ещё не сгустились, обрывки облаков мерцали розовым над головой, и море ловило и смягчало эти оттенки. Видят ли люди все это богатство красок, эту мимолетную переменчивость цветов? Хотя бы некоторые?

Потом он споро разложил вещи в шкафу и достал два деревянных футляра. Один скрывал новую посеребренную флейту, привезённую из Старого Света: Карантир собрал ее и извлёк несколько трелей, проверяя, как инструмент перенес дорогу.

Второй пока открывать не стал.

…Мистер Аллен, чей одинокий ужин сегодня составляли хлеб и сыр, расслышал эти трели сквозь несколько внутренних стен, из кухни, и печально улыбнулся.

***

Наутро Карантир прошел сквозь поселок и двинулся в лес.

Первая же тропа увела его в холмы. Она стремилась и дальше, но Карантир не торопился. Ему хотелось неспешно брести, не удаляясь от берега слишком далеко и вслушиваясь в незнакомый лес. В большом городе его чутье не только не требовалось — оно было излишним, а порой мучительным. Громкие звуки города не затихали до глубокой ночи, притупляя слух. Он беспрестанно сдерживал внимание и свои чувства от этого множества раздражений, позволял им сливаться в постоянный гул звуков и не-звуков, отдыхая лишь за городом. И вот этих коротких побегов ему перестало хватать: они лишь дразнили его скорым возвращением к городским мучениям.

Теперь, на палубе пакетбота прохладными ночами, под звуки моря и пение корабельного дерева, под шуршание хвои и хруст веток под ногами его чувства разворачивались вновь, словно ростки папоротника в тепле.

Он ступал по тонкому слою земли и чувствовал камень неглубоко под ним. Прибрежные камни он уже встречал вчера в порту — берег охраняли гранитные валуны всех размеров, ими же укрепили причал, и от них веяло основательной, успокаивающей древностью. Теперь Карантир ступал по тому, что их порождало. Под его ногами лежал сплошной гранит, вросший корнями в землю, разрывающий там и здесь тонкую шкуру земли,простирающийся во все стороны, огромный и древний, лишь приглаженный потоком времени.

Не только времени, впрочем. Присев на широкий гладкий выход камня, успевший пригреться на солнце, он почувствовал холод из его глубины. Большой лёд. Он был здесь. Давил камень огромной тяжестью, скользил под нею, медленно перемалывая в пыль валуны и выглаживая макушки холмов. Был и ушел, и камень все ещё выплывает, сбрасывая остатки воспоминаний и той тяжести.

Камни и острова побережья Бостона тоже помнили этот лёд.

Но этот гранит был памятнее. Твёрже. Надёжнее. Невольно Карантир подумал, как хорошо встала бы сторожевая крепость над этим берегом, вросла бы в камень, вздыбилась из него, защищая порт, разворачивая лапы укреплений, придуманных здесь для обстрела нападающих. Вот только незачем. Кому здесь нужна рыбацкая деревня?

Он вспомнил старый дверной молоток. За ним точно скрывалась история постарше всей этой деревни. Но это была не его история. Он не хотел ее знать.