Он хотел найти здесь нечто иное.

Старые, зарастающие тропы разделялись, ветвились и сплетались. Одни уводили его вглубь острова прямо в сторону лысой вершины, другие вились вдоль берега, обходя неудобья, расселины и валуны. Некоторые, впрочем, кто-то поддерживал и заботливо расчищал.

Вдоль самого берега тоже шла тропа, и даже неплохо нахоженная. В той стороне лежал другой рыбацкий поселок, больше и основательнее этого. Потому Карантиру он был вовсе не нужен, а вот здешние жители, должно быть, не давали этой тропе затеряться.

Дважды он спускался к воде и вслушивался в ее пение, иногда даже доставал флейту и извлекал из нее несколько звуков, но отчего то желания дополнять песню моря дальше не возникало. И он возвращался наверх, в заросли кустов и деревьев на камнях, в поисках тропы, которая его приведет, куда нужно.

Она непременно найдется, думал Карантир. Времени, конечно, до смешного немного, но я это найду. Только отойду от поселка подальше. Эта земля помнила что-то недоброе — он с трудом улавливал отзвуки своим сжавшимся, едва лишь начинающим снова открываться внутренним чутьем. Старый дверной молоток на новой двери гостевого дома, отдельные старые дома, расширенные и достроенные, старые ограды, заросшие ежевикой, на краю городка... Он ловил эти приметы другой жизни этого места, но не хотел вникать глубже. Наверняка он найдет что-то не слишком приятное. Споры людей за землю и жилье часто заканчиваются здесь скверно.

Возвращаясь в сторону поселка, он забрал дальше от моря, чтобы сделать круг, и вышел на дорогу. Дорога вела куда-то вглубь, по одну ее сторону был лес, молодой, выросший на месте вырубок, по другую — фермерские поля. Кто-то долго и тяжело трудился на этой небогатой земле, всеми силами вырывая у нее урожай. Дома ее хозяев стояли ещё глубже, приземистые и темные от дождей, без капли краски на стенах, он разглядел их по ту сторону полей. И человека, идущего через поля к нему наперерез, тоже заметил издали. Его штаны на лямках и грубая светлая рубаха были залатаны и испачканы свежей землёй, рассказав, что он много трудился сегодня.

Карантир выбросил его из головы, и лишь следил краем глаза, без мыслей, пока тот действительно не вышел на дорогу впереди него — и не двинулся навстречу.

Остановился он за несколько шагов — тяжёлый, мощный, бородатый, сутулый от работы, с застарелым загаром на нижней части лица и шее.

— Приезжий, что ли? — спросил он хмуро. — Осторожнее бы тебе.

— У вас что-то случилось? — Карантир решил побыть вежливым. После двух лет в чертовски многолюдном городе вежливость входит в привычку, и иногда только она спасает от лишнего общения.

— У нас-то нет, — сказал человек. Он не делал лишних движений, просто стоял на дороге. — Но приезжим стоит быть осторожнее. Не ходить тут где попало. Есть тут опасные места.

— Расскажи больше.

— Больше — это вообще не стоит здесь бродить. Нехорошие здесь есть места, и нехорошее может случиться, если по ним бродят чужаки.

— Не беспокойся, добрый человек, — Карантир не стал усмехаться. — Я не тот, кто боится нехороших мест и дурных людей.

—Со всеми беда может случиться. Шел бы ты с богом отсюда, если нам зла не желаешь.

— Не желаю.

Он хотел добавить "И первым не сделаю" — и не добавил. Зачем угрожать обычному землепашцу?

— Вот и хорошо, — кивнул человек, успел первым. — Иди с богом и лучше не ходи, где попало, — после этих слов он развернулся и широкими шагами пошел вдоль поля к тропке на пашне.

Не стоило недооценивать здешних землепашцев, словно бы напоминала его спина. Они легко брались за оружие, в отличие от горожан.

Иногда, подумал ему вслед Карантир, вежливость бывает напрасной.

Он вернулся, когда солнце ещё стояло высоко, но с моря набежали облака и подул сырой холодный ветер. От этого слаще сделалось тепло за толстыми стенами гостиницы, прекраснее огонь в очаге, и особенно хорош горячий чай с молоком, который принёс ему хозяин на подносе и поставил на столик.

- Я видел сегодня одного неприветливого человека, — сказал Карантир, наливая себе чай и жестом приглашая хозяина тоже присесть в кресло напротив.

— Фермера, несомненно.

— Почему несомненно?

—Потому что сейчас в этой части острова живут лишь рыбаки на побережье и фермеры на полпути к горе. Думаю, вы видели кого-то из них. Они пуритане и сторонятся порта и лишних соблазнов.

— То есть, раньше было больше? — Карантин поспешно извлекал из памяти сведения о том, как англичане и французы делили эти земли между собой в начале этого века, но подробностей об этих местах все равно не нашел.

— Здесь в прошлом веке селились французские колонисты, — подтвердил Аллен. – Они основали несколько поселков на побережье, и между ними тоже стояли дома. А вокруг горы жили индейцы. Так было долго, не одно поколение. А потом случились войны с Англией. Сами, наверное, понимаете, что на войнах бывает... – Ему не хотелось рассказывать, понял Карантир и кивнул. – Большинство французов уехали еще в начале века, а кто остался, тех уже нет в живых. Индейцев тоже прогнали на материк. Вот так все случилось. Теперь здесь только мы и пуритане. В последние несколько лет только рустикаторы появились.

— Кто?

— Горожане, как вы, кто приезжает летом ходить по тропам и жить простой жизнью.

— Не встречал. Тропы видел, но они все больше брошены.

— Так и есть. И дома еще найдете. Фундаменты, вернее. Их тут немало вдоль моря и в глубине. Господин художник все восторгался какими-то печальными развалинами на холмах над морем. Вы могли его там повстречать.

— Пока обошлось. Господин фермер только намекал на опасные места. Сразу захотелось их посмотреть.

— Они не любят посторонних, — сказал хозяин с легчайшим оттенком укора. — Они трудолюбивые, замкнутые и очень религиозные люди, которые были бы счастливы жить здесь в прошлом столетии и ходить в церковь с ружьями, чтоб отбиваться от дикарей и не иметь лишних соблазнов. Не дразните их, мистер Фэйнор. Оставьте им их покой. Мир и так меняется слишком быстро.

Карантир и сам не смог сдержать вздох. Он был бы определенно в чем-то рад оказаться в этой стране сто лет назад, а не сейчас. Наверняка людей в городах и этажей в домах было бы гораздо меньше, а лесов — больше.

— Благодарю, мистер Аллен, — сказал он, вновь отпивая чай с клубами молока в глубине. — У меня нет намерения их тревожить. Не беспокойтесь.

Он был уверен, что хозяин о чем-то умалчивает. Что он сам одновременно и жалеет фермеров, о которых говорит, и в чем-то опасается их. В этих уединенных местах даже немногие люди, сплоченные своей верой или своими страхами — будут силой.

Художника он встретил на следующий день, отправившись по береговой тропе. И за одним поворотом сперва услышал невнятные обрывки песни, учуял запах дешевого табака, а потом увидел человека и его мольберт. Хотя возможно, мольберт и его человека. Мольберт был массивным и неуклюжим в разложенном виде, а человек — невысоким, в городской одежде, похожий на студента. Он обернулся и замахал рукой.

— О, вы и есть мой таинственный новый сосед? — сказал он весело. — Я Питер Росс. Как вы?

— Я Карантир Фэйнор, и я не люблю риторические вопросы. Таинственный сосед из нас двоих именно вы, это вас третий день нельзя увидеть в гостинице.

Тот засмеялся.

— Так и есть! Мне не спится, жаль упускать такие рассветы и закаты! У вас очень необычное имя, вы издалека?

— Из Аризоны.

— Ого! — сказал художник с искренним восторгом. — Человек с дальнего запада! Спите с револьвером под подушкой? Гоняете скотокрадов вместо танцев?

— Приехал изучать финансы, — сказал Карантир с усмешкой. Но воодушевление художника его позабавило, и он улыбнулся по-настоящему. — Но да, гонять бандитов мне с братьями доводилось.

— Удивительно, — искренне сказал Питер. — А я вот никуда дальше этих мест не ездил. Я из Нью-Йорка, из художественной мастерской самого Томаса Коула! Слышали про него, конечно же. Что значит, нет? — тоже искренне удивился он. — Коул весьма знаменит, он прекрасный пейзажист! Надеюсь, когда-нибудь и я сделаюсь известен не меньше! — сказал Питер с гордостью, глядя на Карантира снизу вверх без смущения.