Подошла хозяйка, беспокойно сжимая руки и приглядываясь. Вернулся и снова вышел наружу, позвав с собой и детей, Джозеф, пробормотав, что он сейчас вырубит посох из жердины. Чего они так боялись, Питер не понимал. Мари работала: ее тонкие белые руки измельчали в кашицу травы и цветы, бросали в воду, она мешала медленно закипающий отвар деревянной ложкой то в одну, то в другую сторону и временами что-то приговаривала на вроде бы французском, простое и размеренное, словно детская считалка или детская молитва.

Потом издали донеслись ещё другие слова, и он вдруг понял, что Абигейл уже давно молится, а он заметил только сейчас. Та читала нараспев отрывки из псалмов, то прося простить свои грехи, то спасти грешные души.

И тут Питер понял.

О боже, подумал он, да она ведь решила, что Мари колдует... Боится, что в доме происходит колдовство, но не останавливает ее... Страшно подумать, что сейчас творится у хозяйки на душе. Она только недавно солгала, чтобы их всех уберечь, а теперь допускает новый, худший грех, чтобы помочь спасителю мужа! Он здесь боится за свою жизнь и любуется прекрасными руками, а рядом с ним человек, который верит, что губит свою душу...

Он встал с места и начал читать первое, что вспомнил - шестьдесят первый псалом, который любил их пожилой пастор Александер. Абигейл подхватила, ее голос задрожал.

Когда псалом кончался, хозяйка добавляла торопливо: "Кем бы он ни был, Господи, спаси его грешную душу, и прости меня и нас всех за грехи наши".

Они прочли вместе «Отче наш», и еще один псалом, и еще несколько, и вот Мари снова снимает кофейник с огня, и в нем почему-то воды меньше половины, хотя казалось, что он был полным, и по дому плывет запах свежести и пряности разом, какой-то тонкий и сложный аромат, подобный которому Питер ощущал, проходя мимо французской аптеки в Нью-Йорке. Наверное, эти лечебные травы подобны тем, что ее семья знала во Франции...

Он помог Карантиру сесть, а Мари подала кружку – это была даже не жидкость, а густая пряная взвесь из трав, отдававшая горечью и на расстоянии. И велела выпить настолько горячим, насколько возможно - он это сделал, медленно цедя отвар, обжигаясь и шипя сквозь зубы. На его лице и шее выступил пот. Затем она велела Фэйнору расстегнуть рубашку - открылась повязка на плече, которую Мари попросту срезала. Рубцы от когтей, которым было пять дней, зажили, и все же Абигейл сдержанно ахнула. А Мари прижала остаток травяной гущи к ране и перевязала чистым.

Фэйнор выпрямился, глубоко задышал.

Мари встала, отошла в угол с простым деревянным крестом, остановилась рядом с Абигейл.

- Помолитесь за него, - тихо попросила ее Мари. - Я сделала все, что смогла.

Она смотрела на крест безотрывно, сложив руки на груди, и Питеру казалось: это была не молитва, а что-то совсем другое. Какой-то безмолвный разговор с Ним - давний, трудный.

- А ты? - вырвалось у Питера.

- Он не слышит нас, - ответила она так спокойно, что у Питера сжалось сердце. - Может быть, вас Он расслышит лучше.

- Отец Небесный наш слышит всех, - сказала Абигейл, и как у нее вышло сказать это разом строго и с отчаянием, Питер побоялся даже представить.

Мари кивнула, бросила на крест еще раз этот странный взгляд - и вернулась к Карантиру.

- Он поможет всем, кто опирается на Него, - сказала хозяйка. - Он спасет всех, у кого Он в душе, даже... безбожников и отчаявшихся.

Она вздохнула, словно поправила на плечах тяжелый груз, и повернулась к кресту.

Питер бросил взгляд на тяжело дышащего Карантира, и встал рядом с ней.

…Время шло, запах трав развеялся - и только Фэйнор дышал все свободнее. Краски возвращались на его лицо.

Он снова опёрся на изголовье и медленно поднялся.

Из дома они больше не выходили в тот день. Сидели на кроватях и смотрели на то, как работают хозяева. Вся жизнь и работа этой семьи была здесь на виду, особенно работа Абигейл; Джозеф часто и надолго выходил наружу, а Абигейл трудилась в доме — убиралась, готовила обед на всех, суп на мясном бульоне со смесью картофеля, круп и овощей. Казалось, Питер провалился в прошлое лет на полсотни и больше: в этом доме не было ни консервов, ни керосиновых ламп, вместо плиты или печи был большой очаг с крюками и подставками для утвари, от которого летел пепел, вместо кастрюль — старые кованые котлы, которым было лет не меньше чем хозяевам, а то и больше.

Мари уже успела предложить хозяйке помощь, и та сперва заколебалась, а затем все же допустила гостью накрывать стол и расставлять посуду к обеду. Но к готовке ее не подпустила, и в спальню тоже. А от Питера ничего не требовалось, и он остро чувствовал свою ненужность. Но все, что он мог сделать — это не мешать.

— Они поверили, что вас здесь нет. Оставайтесь пока дома, пойдете в сумерках. Тогда вас не увидят через поле, — посоветовал Джозеф за обедом. — А вечером все снова соберутся на молитву.

— Простите, но… Две службы в день?

— Нет, вечером только по особым случаям. Сегодня будет служба об избавлении от белого демона.

— Одной молитвой от него не избавиться, — немедленно сказал Карантир.

Он приходил в себя на глазах, и Абигейл все бросала на него настороженные взгляды — а потом на крест в углу. Но молчала, и Питер был за это благодарен. Абигейл достаточно напереживалась из-за отвара — не стоило еще более тревожить ее разговорами и шутками.

После обеда Карантир решительно взялся ходить по дому, опираясь сперва на Питера, а затем на посох, вырезанный Джозефом из прочной жерди, на который хозяин даже нанес насечки, чтобы удобнее держать. Казалось, к нему не только возвращались силы — он словно учился жить и действовать, преодолевая свою слабость, приноравливаясь двигаться экономно и размеренно, насколько позволяло замкнутое пространство. И все же был мрачен и недоволен.

Солнце опустилось и покраснело, когда хозяева снова собрались уходить. Питер собрал их собственные вещи и сложил у двери. Здесь не запирались, когда уходили, лишь закладывали дверь снаружи крюком от зверей, и на мгновение Питер затосковал по такому доверию друг к другу и к соседям.

Выходя, Абигейл беспокойно обернулась — и Мари шагнула к ней и снова взяла ее за руки, уверенно и доверчиво. А потом они на мгновение порывисто обнялись — и Абигейл поспешила прочь, отвернувшись, а Мари улыбнулась — впервые за день по-настоящему.

Джозефу она не сказала ни слова. Только кивнула на прощание.

Они в молчании дождались захода солнца, Питер решительно взвалил на спину Карантиров мешок, отдав ему свою легкую сумку — и втроём они вышли из дома. Пересекли торопливо поле по натоптанному следу и вышли на лесную тропу в сторону поселка.

До поселка было меньше трёх миль — не так далеко, но теперь они шли медленно. Закат гас, в синих сумерках пришла растущая луна, а Питер все чаще запинался о корни. Впереди мелькали светлые чулки Мари. Она снова прикрылась плащом, спрятав под ним голубое платье и кружевные рукава, и только тонкие щиколотки и ступни ее виднелись над тропой, различимые ясно, а он все цеплялся глазами за ее лёгкий шаг. Отводил глаза — и возвращался.

Сам Питер теперь был навьючен, словно лошадь — мешок Фэйнора, заряженный карабин на здоровом левом плече, топор под правой рукой, привязанный к сумке снаружи. Случись что, думал он, и он сбросит сумку за мгновение и будет готов стрелять. Его собственная недавняя рана начала болеть под этой тяжестью, только он, конечно, молчал. Лишь сместил широкие лямки мешка, чтобы меньше на нее давить. А Фэйнор шел неспешно и размеренно, и посох его стучал по тропе равномерно, как маятник настенных часов. Дважды он давал себе небольшую передышку, и Питер тоже с наслаждением снимал его тяжёлую сумку. Во время передышки все прислушивались, Фэйнор и на ходу всё оглядывал лес, и светлые глаза его, казалось, жутковато мерцали в темноте. Он тоже ни разу не споткнулся.

Тропа вышла на дорогу, и они начали спускаться к поселку; деревья заслонили луну, на дороге сделалось совершенно темно, и Питер хотел было зажёчь себе спичку, чтобы различать хоть что-то под ногами, но Карантир как-то увидел его движение в темноте и сказал негромко: «Не делай этого, ничего не будешь видеть». И Питер послушался.