Да, подумал он, именно туда.

И все же не так печально все оказалось. Возле поселка в лесу и на тропах ему в самом деле встретились гуляющие, но но стоило отойти подальше – и люди исчезли. Лишь один художник встретился Куруфину после этого - он стоял у поворота, с которого открывался панорамный вид на море, делал торопливые карандашные наброски в альбоме, прямо на ходу, перебираясь с камня на камень. Куруфин даже остановился и присмотрелся, но нет, на описание этот человек не походил. А дальше тропа сделалась безлюдной.

Путь займет четыре с лишним часа или немного больше при дожде, говорил Карантир. Куруфин прошел его за три с половиной.

Расчищенная, нахоженная тропа вела его, то уводя на гранитные холмы в лес, то спускаясь обратно к морю и ведя вдоль скалистого обрыва. Холмы уходили в море, поднимаясь лесистыми островами из темной воды. Холодные волны просвечивали, как бериллы и аквамарины. Огромные розовые валуны гранита погружались в прибой. В дождь и в туман они, наверное, станут призрачными и лёгкими, словно граница яви и той стороны, но сейчас яркий солнечный свет придавал им неумолимую реальность.

Табличка "Гомстед Питера и Мари Росс. Прохода нет. Частная собственность" нашлась у очередного маленького перекрестка, и Куруфин свернул.

Тропинка разветвилась, левая повела по склону вдоль берега, взобралась повыше, и вдруг ели расступились и открылась зелёная поляна. Из травы поднимался дом - сложенный из грубого камня и с лёгкой террасой на столбах вдоль передней стены, как обычно в этих местах.

В стороне у мольберта стоял молодой человек и сосредоточенно работал. На его холсте уже проступали очертания леса и моря.

А на террасе в кресле сидела темноволосая девушка, и её он узнал сразу. Она шила и напевала, игла мелькала в тонких пальцах.

И свет иначе играл на ее волосах.

- Доброго дня, мистер Куруфин, - сказала Мари, улыбаясь.

...Питер выпил с ними чаю по случаю знакомства, извинился и поспешил к своему мольберту - не хотел упускать дневной свет.

- Мой брат просит прощения, что не приехал на вашу свадьбу, - сказал Куруфин после небольшого молчания. - Он передает, что очень рад, что ваш союз состоялся.

Карантиру пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы Куруфин согласился передать его извинения, но об этом говорить не стоило.

- Мне жаль. Я отправила ему приглашение и надеялась его увидеть.

- У него были важные дела.

- Конечно, важные. Я его прощаю. Он ведь не давал слова быть на празднике.

- Он держит свое слово.

- Я знаю. Но просить помощи не было нужды. Мы добрые соседи с общиной Джозефа. Они тоже держат слово.

- А остальные?

- Все хорошо, - улыбнулась она. - Рыбаки и их гости нас не боятся - да и что нам делить? Море? Мы дружим с семьёй Керри, а их уважают на всем побережье. Они живут вместе в Доме на холме – капитан, его жена Ребекка, и дети, и Рэйчел… Мы ездим к ним в гости иногда. У них все хорошо и будет хорошо, и дом наших друзей не трогают бури, и капитан ходит вдоль берега, под всеми взглядами, и его плаванья будут успешны, и его корабль не сядет на мель. Знаешь, брат Карантира, на остров даже вернулись несколько индейских семей, на свои стоянки по ту сторону горы. Они говорят, что снова могут здесь дышать.

- А туристы вас не беспокоят?

- Они побудут и уедут. И знаешь... Мальчишка Томас хочет тоже построить гостиницу. Карантир всегда спрашивал о нем. А Томас так боится его...

- Ваши старшие, - сказал Куруфин. - Как они теперь живут?

- Они построили большой круг, и теперь их никто не побеспокоит - там, внутри. Эван с ними. У них много места, и здесь они почти не появляются.

- Значит, тебе точно некого бояться? - спросил он.

Мари улыбнулась.

- Отец там, с ними. Он мог выбрать иначе, но тогда у него бы не было семьи и дома. Но мой дом здесь. Я навещаю их, но всегда возвращаюсь на эту сторону. Ты хотел спросить другое?

- Я хотел спросить, когда пришел - не желала бы ты... Не желали бы вы уехать? После всего, что было? Впрочем, я, кажется, знаю ответ.

- Ты знаешь, родич, - кивнула она. - Я уже вернулась сюда, после того как ушла. Я проснулась однажды заново здесь, в Акадии. На поляне, под которой гранит, на которой сосны и небо, где слышен шум моря, которое бьется о камни... Это мой дом. Это мой мир. Посмотри!

Она развела руками, словно хотела его обнять.

Нет, не его – солнечный день, поляну на склоне, яблоневый сад и лес вокруг, корни, тянущиеся по гранитным рёбрам, и древесные руки, протянутые к яркому солнцу. Острова купались позади них в море под густо-синим небом. Вершина горы склонилась над ними на мгновение. И Питер вдруг отвлекся от работы, улыбнулся ей и снова макнул кисть в краски.

- Et in Arcadia ego.

Куруфин улыбнулся и чуть склонил голову.

- Счастье здесь и сейчас.

- Да.

- Люди боятся счастья. Каждый его миг они все равно думают о том, что оно временно.

- Они боятся, - печально отозвалась Мари. – Боятся чувствовать счастье в полную силу. Боятся потерять его. И травят себя этим страхом. К счастью, не все. Вот, Питер рисует, я смотрю на это, и мы счастливы. Мы вместе пьем чай, вместе играем на флейтах - у Питера новая чудесная флейта, а я всё берегу тот маленький вистл. А когда я в гостях внутри круга, Питер ждёт меня дома, потому что обещал никогда не заходить в круг моих старших, и я помню об этом и слышу, как он меня ждёт – и это счастье. Передай это Карантиру. Обязательно. Это он сделал, чтобы было так.

- Я передам, - пообещал он.

...Свёрток Куруфин достал перед тем, как уйти.

- Он просил передать. Пусть и с опозданием... Это подарок на вашу свадьбу.

Там лежали две резные свирели, совсем одинаковые, только одна из бледного белого дерева, подобного слоновой кости, другая из сумрачно-темного.

Первые ноты Мари и Питер взяли одновременно.

Питер и Мари Росс прожили долгую, тихую и светлую жизнь. Их дети выросли и разъехались по Америке, затерявшись в её бескрайних просторах. Питер рисовал всю жизнь, но так и не стал знаменитым художником, как мечтал в юности, — но, кажется, ничуть об этом не жалел.

Когда в приходе открыли церковь Святой Марии-у-моря — еще ту первую, деревянную и скромную, — Питер подарил ей несколько своих картин. Говорили, что на них море будто бы по-настоящему дышало, парусники покачивались на волнах, ветер шевелил лапы елей, а гранитные скалы сверкали отблесками, словно покрытые льдом. Но, разумеется, это были просто картины. До наших дней они не сохранились, как не сохранилась и сама та первая церковь, позднее заменённая каменной. Сейчас это считается не более чем красивой местной легендой – в одном ряду с индейскими легендами о белых шатунах и историями об акадийских домах, где живут призраки.

После взлета туризма, когда Барьерную Гавань застроили отелями, движение за сохранение дикой, почти нетронутой природы острова получило настоящий размах. В начале двадцатого века были предприняты усилия по созданию здесь национального парка, первого на востоке страны — в одном ряду с Йеллоустоном и Йосемити. Лицом этого движения стал Джордж Бакнем Дорр из Барьерной Гавани, но Питер и Мари были в числе тех энтузиастов, кто помог сохранить облик Акадии навсегда. Их борьба увенчалась успехом: в 1919 году, по указу президента Вудро Вильсона, был учреждён национальный парк Лафайет, переименованный спустя десять лет в Акадию.

Рейчел Керри жила еще долго и скончалась в глубокой старости — ей было далеко за девяносто. Её сын с семьёй остался жить в Доме-на-холме; дом стоит там и поныне, а история этой семьи теперь известна каждому, кто интересуется прошлым Акадии. Но в хрониках не упоминается, что Питер и Мари Росс были частыми гостями в том доме — и принимали семейство Керри у себя, в доме среди яблоневого сада над морской бухтой с гранитными берегами.

Сама усадьба Россов и ее окрестности остались нетронутыми. Ни строительный бум, ни прокладка новых дорог, ни мода на виллы, охватившая окрестности Барьерной Гавани и даже склоны Маунт-Дезерт (той самой горы, которую раньше называли Горой Первого Света), ни большой пожар 1947 года не коснулись этого уголка. Лишь рыбацкий поселок понемногу разрастался, а в долине, близ старых ферм, разбили сад азалий. Поговаривали, будто владельцы того сада были непростыми людьми, будто они принадлежали к тем особенным семействам Акадии, что века назад строили те самые сгоревшие дома, где водятся призраки, и что таких семейств на острове не один десяток. Но всё это оставалось слухами. Как и история о круге из камней, куда ушли старшие из рода Мари, со временем тоже ставшая легендой. Говорили, что он зарос лесом, и найти его теперь невозможно в густом ельнике, полном мшистых валунов.