Нашатырь подействовал, приведя Питера в сознание, зыбкое, но несомненное. Он едва мог говорить, и Карантир не стал его расспрашивать, вместо этого влив в художника целый стакан здешнего виски для обезболивания. Затем он обработал виски края раны - Питер выругался от боли - и принялся штопать. Питер шипел и вскрикивал, но не дергался, и Карантир был ему за это благодарен; еще не хватало звать на помощь, чтобы раненого держали.

С обезболивающими снадобьями в этих краях было плохо, совсем плохо; людские страдания на войне были чудовищны - словно врагами были не другие люди, а войско орков с отравленными стрелами, - и Карантир поставил последний стежок на ране, обработав рану остатком виски, с огромным облегчением.

Питера била дрожь, но скорее от слабости и боли, чем от болезни. Вдвоем с Алланом они отнесли его в комнату и уложили на кровать.

В происшедшем была странность: в этом когте, в белой фигуре зверя, удалявшегося прямо, а не на четырех лапах, в страхе фермера и мистера Аллана. Но сегодня он больше ничего не мог, разве что под угрозой смерти, уже истратив остаток сил на спасение художника.

Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и забылся сном.

Утро не принесло радости. Облака укутали остров сплошным холодным покровом, непредсказуемо начинался и прекращался дождь, а это означало, что идти нет смысла – играть на флейте у старого дома будет невозможно. Питер пребывал в забытье в своей комнате; Карантир разбудил его, чтобы напоить водой, и тот пожаловался на потерю драгоценного мольберта с красками и рисунками. Он порывался вставать, чтобы идти его искать, но сил ему не хватило даже на то, чтобы приподняться. Карантира бы это совсем не касалось, но мольберт напомнил ему о нелепом звере, а зверь – о том, что на земле могли остаться следы, особенно на мягкой земле поля.

Питер помнил очень мало. Вот он идет по тропе с мольбертом, думая о том, успеет ли спуститься, прежде чем станет совсем темно, вот он слышит приглушенный низкий рев, испугавший его – а кто бы не испугался? Он бежит, его догоняет что-то большое, сильное. Удар сзади, боль, огромная когтистая лапа, вся в белой шерсти, он падает… и больше Питер ничего не мог вспомнить, как ни старался. Как он оказался за камнями, он не знал.

Хозяин сообщил, что послал за врачом, но тот вряд ли появится раньше вечера; по такой погоде никто не пойдет на лодке вокруг острова, только на повозке. Карантир потребовал плотный завтрак, стремительно уничтожил его весь и попросил добавки. А затем набросил на себя длинный плащ и вышел из-под крыши.

Самым обидным оказалось то, что следов и не было. Под дождем тропа размокла, все смыло. На поверхности остались слабые очертания человеческих следов, но ни одной когтистой лапы, медвежьей или иной. Кое-где на обочине трава показалась примятой большим мягким следом без четких очертаний, но и это напомнило скорее следы индейцев в кожаных мокасинах, чем зверя. Во внутреннем кармане плаща пряталась взятая на всякий случай флейта, но дождь, а еще больше того висящая в воздухе пронизывающая сырость, которую швырял в лицо порывистый ветер, заставили его отказаться от мысли навестить брошенный дом. Даже прогулки под этим дождем показались не столь привлекательными, как прежде. Карантир прошел вдоль полей, осмотрел ведущие через них тропы, но нигде не встретил следов большого зверя. Этот уголок острова был распахан до самого подножия холмов; прежде здесь рос густой лес, о нем напоминали оставшиеся кое-где вывороченные пни, из-за величины или твердости не пущенные на дрова. По земле здесь ходили когда-то другие люди, их смутно помнила дорога и тропы через поле, ставшие границами чьих-то владений.

Что-то мокро блеснуло на границе пахоты и травы, и Карантир поднял яшмовый обломок стрелы с каменным наконечником, намертво вклеенным смолой в крошащийся остаток древка. Камень нездешний, привезенный издалека ради вязкой прочности и красоты пятнистой красноватой поверхности, вот он помнил руки мастера, старого, горбоносого, неспешного, жилистые, как корни. Не лицо, конечно, зачем камню лицо?

Сделали меня, говорил наконечник на его ладони, гладили меня, острили меня, кормились мной, отправляли меня в полет, а потом бросили меня и забыли.

Мольберт он, конечно, нашел, и забрал на обратной дороге. Покрытый лаком ящик должен был перенести день дождя без особого вреда.

Перед тем, как возвращаться, Карантир осмотрел груду камней. Искал царапины от когтей, но нашел лишь следы крови на камнях. В отвале лежали еще два целых пестрых каменных наконечника, не считая разбитых. Он сунул их в карман.

Проходя под дождем через городок, он услышал чьи-то возгласы. Люди толпились возле лавки, несмотря на дождь, и там был тот пугливый фермер, который теперь размахивал руками и быстро-быстро говорил, повторяя слова «чудище» и «нечисть». Пытается загладить свою трусость? Или рассказывает страшную историю, не подумав приберечь до ночи, чтобы пугало страшнее? Этого суслика Карантир выбросил из головы раньше, чем закрыл за собой дверь.

Камин в эту мокрую погоду, когда в воздухе словно висит холодное северное море, показался особенно уютным.

Ближе к вечеру приехал на коляске недовольный и немолодой врач в мокром пальто. Он сообщил им, что они не заметили ушиб на голове пострадавшего – должно быть, он расшибся о камень. Оставил средства, чтобы промывать рану. А потом презрительно назвал швы Карантира грубой и отвратительной работой, которую он не стал переделывать лишь из сострадания к раненому, хотя дополнил и подправил.

- Зато никто из тех, кого я зашивал, еще не умер! – бросил в ответ Карантир немедленно. – Вы хотя бы научились уже кипятить и прокаливать иглы, или так и тычете в рану грязным железом, разнося заразу?

Аллен укоризненно покачал головой. Врач побледнел, потом покраснел, и назвал немалую цену, которую хозяин гостиницы без возражения ему заплатил. А когда за стеной застучали лошадиные копыта и заскрипели колеса, хозяин укоризненно сказал:

- Мистер Уотни лечил здесь людей почти двадцать лет, еще до того, как распространилось это новшество с антисептикой. Легко ли было ему однажды узнать, что он, возможно, погубил кого-то из пациентов, не помыв руки?

На это Карантир молча принес деньги и отсчитал Аллену половину стоимости визита врача.

Ему хотелось уйти к себе и уделить время музыке хотя бы здесь, но и это пришлось отложить.

В наружную дверь кто-то настойчиво застучал, а когда Аллен ее открыл, раздался знакомый напряженный голос.

- Успокойтесь, Джейкоб, - сказал ему от порога Аллен ровно.

- Я вам говорил! Клянусь Господом, говорил! И сейчас скажу! – повторил голос. - Дурное это дело и знак дурной! Добегался этот парень по лесам и проклятым домам! Гоните его взашей, пока он неприятности на нас не навлек! Или на вас, Господи прости!

- Я никого гнать не буду. Он не сделал ничего дурного. Он приличный богобоязненный человек, аккуратно платит, не ругается и не пьет.

- Я не пью! – возмущенно выпалил тот. – А богобоязненные люди не малюют греховные картинки вместо работы и не бродят там, где людям бывать не положено! Скажите ему, пусть уедет!

- Вернитесь домой. И не пейте больше, это не успокаивает, а только больше пугает.

Карантир вскочил и подошел к двери. За ними на галерее топтался тот самый суслик, и от него слова пахло виски, немного, словно он и позволить большее себе боялся.

- И вам тоже лучше уехать, мистер с индейской прической, - заявил этот человек, увидев Карантира. Страха в нем было очень много, так и шевелился в нем, словно морской гад, но он же и придал ему смелости. – Нам не нужны чужаки на нашей земле, особенно индейские друзья.

- А мне здесь не нужны трусы, бросающие людей без помощи, - сказал Карантир тяжело. Чужой страх злил его и будил темную злость внутри, словно поднимал голову послушный раньше зверь и скалил клыки. – Это же ты сбежал при виде крови, как последний суслик, и пошел других пугать? Раненый спит, убирайся отсюда!