Джейкоб аж отступил на два шага, лицо его исказилось. Развернулся – и ушел в мокрые сумерки.

- Мистер Фэйнор, - сказал Аллен позади все тем же ровным голосом, - я ценю ваше заступничество, но пожалуйста, постарайтесь не рассорить меня со всеми соседями, пока живете. Здесь глухой край, а не город Бостон. Я не могу позволить себе роскошь ругаться с ними.

- Я приехал из Аризоны. В глухом краю позволять вытирать о себя ноги безнаказанно столь же опасно, как ссориться без причины.

- Увы, мистер Фэйнор, штат Мэн – не дальний Запад, где многое решает револьвер и где, как я слышал, у людей не спрашивают, почему они покинули прежний дом. Вряд ли вы в Бостоне столь же резки в ответах.

- К тем, кто добр и вежлив ко мне – нет. Эти протестантские фермеры настолько суеверны?

- Слово «суеверия» здесь не совсем подходит, - Аллен деловито зажигал свечи, потом подбросил дрова в камин. – Я бы назвал это привычкой к страху.

- Божьему, - добавил Карантир насмешливо.

- Не уверен, но переубеждать их не возьмусь.

- Что ж, мистер Аллен, надеюсь, хотя бы вы сможете мне сказать, чего они боятся.

- Здешние леса были опасны, особенно раньше, - ответил Аллен с небольшой, едва слышимой заминкой. – Здесь водились большие хищники. Медведи, волки, еще кое-кто… Наши фермеры помнят те времена.

- Я бы с вами согласился, но рисование картин не может вызвать нашествие волков и медведей.

- Конечно, нет. Но я могу лишь добавить, что если вы слышали слухи про якобы тварей, порожденных дьяволом, это лишь предрассудки невежественных людей, которые плохо верят в Бога. Ведь дьявола не существует, мистер Фэйнор.

Дьявола не существует, думал Карантир, поднимаясь наверх. А «еще кое-кто», помимо волков и медведей, наверняка есть.

Но он, Карантир, не может и не хочет заниматься здешними тайнами и делать их публичными.

Он просто хотел отдохнуть.

***

Утро встретило его солнцем и рваными облаками, южный ветер пообещал тепло, а чутье – что дождя сегодня не будет и можно заночевать прямо в лесу. Карантир стянул ремнями шерстяное одеяло, чтобы взять с собой, а еще, поколебавшись, убрал в сумку не только любимую флейту из красноватого дерева, но и небольшой кленовый вистл, купленный из любопытства в лавочке в Бостоне.

Перед выходом он заглянул к художнику – и впервые в утреннем солнечном свете рассмотрел его картину, стоящую у стены. Просто берег, каменный мыс, просто камни, граниты, выходящие к морю, но что-то в этих цветах и тенях было близкое. Память легко подсказала, что это участок побережья к югу от маяка, изрезанный мысами и маленькими бухтами, тот самый, откуда поднималась гранитная лапа, отдающая холодом даже в виде мазков красок.

Вот оно что. Питер пытался поймать холод. Не зимние, но холодные тона камня, прозрачность деревьев вокруг, словно художник сомневался в их реальности – человек отчаянно пытался уловить то же, что услышал и учуял сам Карантир, взобравшись на каменную лапу. Память холода, память застывшего времени. Вот здесь он добавил чужих, холодных оттенков граниту, поверх прежних теплых розовых, словно хотел передать нечто, невидимое глазу, но кажущееся тому, кто держит кисть. Здесь он сделал чуть холоднее свет. Здесь иначе положил тени. …Если, конечно, это не ошибка прилежного ученика с несовершенными глазами, в которой уже он, Карантир, хочет видеть чуткую догадку.

И все же перед уходом он остановился над спящим – Аллен накануне подлил раненому в чай новомодной микстуры от кашля, которая действовала и как успокаивающее – растер ладони, протянул руки и, не прикасаясь к спине, немного поделился с ним силой.

Быстрым шагом Карантир прошел через поселок, отметив рассеянно два или три тревожных брошенных на него взгляда, и поспешил вдоль моря к разрушенному дому. Туман еще цеплялся за этот мыс вопреки движениям воздуха, лежал в бухтах и среди деревьев, необычный в яснеющую погоду. Возможно, он и был причиной страхов местных перед этими местами. Или нет?

Каменный дом был пуст и тих, ветер как будто не проникал внутрь, и капли тумана еще не высохли на этих камнях. Карантир бросил свернутое одеяло на камни, сел удобнее и взял в руки флейту. Огладил ее пальцами и перед тем, как поднести ко рту, беззвучно попросил – позови. Поделись. Помоги.

Почему-то он начал с мелодии, которую играли в его замке на горе Долмед. Все, кто мог, добирались туда после разгрома на севере, каждого второго вели или несли, и вскоре раненых и увечных в замке сделалось сильно больше здоровых. Даже если здоровыми считать всех, кто мог без труда ходить. И тогда пугливые эльфы Семиречья прислали им помощь – лекарей, снадобья и двух флейтистов, одного юного, не достигшего полусотни солнечных лет, второго – хромого. Сменяя друг друга, флейтисты играли то во дворе, где под навесами лежали раненые, то под кры

шей – тихо, ненавязчиво, словно приговаривая на ухо что-то спокойное и радостное. Просыпаясь тогда от боли в срастающихся костях, он слышал этот негромкий перебор нехитрых нот – и боль делалась терпимее, а вставать и приниматься за дела бывало чуть легче. Он записывал все – и в тех местах, куда не доносилось песни, поднимались позже.

Теперь он по памяти заиграл эти короткие тихие мелодии, немного варьируя их и добавляя к их спокойной задумчивости немного радости. Думая о тех, кто вставал после долгого исцеления. О птицах, взлетающих с земли. Оленях, поднимающихся на ноги после долгого отдыха и тяжкого сна. О сурках и медведях, выбирающихся на солнце после зимней спячки. Свежем ветре, разгоняющем дым и дурман. Тишина и спокойствие незаметно отступили, перебор сделался резче, призывнее, настойчивее.

И тень колыхнулась в остатках тумана. Дитя сородичей вышла из нее на свет.

Мари пила музыку, словно воду. Бледное лицо ее и руки налились краской, и сделались вдруг настоящими. Платье налилось цветом, и сделалось бледным серо-голубым, напомнив о морской воде. Взгляд ее ожил и сосредоточился на флейте. Теперь она была видна целиком, от каштановых волос до ног в полосатых чулках и кожаных туфлях, лёгких, словно для танцев.

Ее фигура едва заметно засветилась мягким золотым сиянием, словно от вечернего солнца.

Потом она вскочила, и вдруг на нее упал дневной свет, высветив ярко и почти осязаемо.

"Пойдем! - подумала она ясно. – Сыграй еще там, прошу тебя. Там был мой дом. Сыграй моему дому!"

Развернувшись, она легко бросилась по тропинке вверх. Он подхватился и поспешил за ней, едва успевая за мелькающим среди елей светлым платьем и удивляясь этому. Потом ели расступились, открывая еще один дом, шире и основательнее – и остатки давнего пожарища.

Здесь горело долго, упорно и зло. Обгорелые остатки массивной двери с бронзовой оковкой еще лежали у входа, и громоздились внутри обугленные куски толстых балок крыши. Трава и плющ бурно разрослись на углях, закутав камни пестрыми листьями.

«Прошу тебя», - Мари умоляюще сложила руки. – «Здесь я жила. Сыграй еще. Вот это, что было, теплое. Помоги мне…»

Что-то здесь было еще, недосказанное. Но он кивнул и снова заиграл, не видя другого способа сейчас понять, что происходит.

Целительная песня звучала все громче, а звуки будто вязли среди могучих елей, окружавших пожарище. Он плохо слышал даже себя, и вкладывал все больше сил, надеясь зазвучать здесь яснее – но выходило все тише, как он ни старался, и флейта делалась тяжелее, а дыхание чаще. Что-то слабо отзывалось – вдалеке, в глубине, во сне, открывая глаза и пробуждаясь из глубочайшей спячки.

И силы его хлынули туда, как вода из иссохшего ведра или кровь из перерезанной жилы на шее. Он холодеющими пальцами взял еще несколько нот – и очнулся от острого чувства опасности. Вскочил.

Голова кружилась.

Холодный пот прошиб его, как после кровопотери.

Нестерпимо захотелось лечь прямо тут. Расстелить одеяло, лечь, отдохнуть… заснуть…

Ярость вызвать не удалось, так много сил он потерял – но злость пришла, слегка согрела. Он отступил шаг за шагом от стен и балок, а затем развернулся и торопливо пошел прочь, не подобрав одеяла с камней. Сейчас – прочь отсюда!