На это землепашцы и мастера земли, леса и еды смеялись и отвечали - но ведь хлебное поле, коровы и леса всегда будут нужны, пока стоит земля и ходят по ней говорящие. А о чем поете вы? У вас такие веселые и грустные песни!

О том, что надо пить и веселиться, пока мы живы и молоды, отвечали люди, а то потом состаримся, выпадут зубы, не сплясать, не поесть мяса, а там и умирать.

И они ещё искали глубокого смысла в чужих песнях, в ужасе говорили первые эльфы, знавшиеся с людьми.

...Но перед ним была не смертная женщина. Она не умирала - но и не жила сейчас. Зачем же он подумал об этом?

"Не могу больше," вдруг услышал он ее мысль. "Я должна идти."

Обернувшись, он увидел лишь туман, густой, как молоко.

Ощущение присутствия исчезло. Здесь снова больше никого не было, ни в зримом, ни в сумеречном. Что-то скрыло ее. Возможно, то, что сохранило ее все это время.

Он отложил флейту. С трудом поднялся, чувствуя, как же он смертельно устал.

Вечер вступал в силу, постепенно смеркалось. Туман наполз и окончательно закрыл собой берег и море. Деревья и даже каменные стены дома стали казаться потусторонними, словно бы и их тоже не было здесь.

Придется прийти сюда ещё раз, сказал себе Карантир.

Потерять первое сродное существо, которое он нашел в этом мире? Да ни за что!

Он вернется сюда завтра. Он сыграет ей песню волн и музыку прибоя. Узнает больше и непременно отправит братьям письмо со следующим пакетботом.

***

С мыслями об этом он тяжело шел по тропе назад. Странная усталость его смущала - кажется, странная дева зачерпнула его сил очень щедро. Будь на его месте человек, дело могло быть хуже. Он даже присел отдохнуть в том месте, где рисовал художник. Нашел скомканные листки бумаги с перечеркнутыми набросками маяка, рассмотрел их задумчиво - у молодого человека была уверенная рука, но ему не хватало точности глазомера, и он упорно повторял рисунок, добиваясь точных пропорций башенки... Пока он отдыхал, долгие сумерки гасли, и сквозь полупрозрачную пелену появились летние звёзды над головой. Прекрасная Луиниль показалась над морем.

Вернув себе немного сил, и понимая, что после этой странной встречи и дарения сил ему не помешает хороший ужин и глубокий сон, Карантир поднялся от берега наверх и двинулся по дороге вдоль полей. Здесь он быстрее и удобнее доберется до городка, гостиницы и до горячего чая и хлеба с холодным мясом от заботливого Аллена. Казалось, он не играл и радовался жизни, а долго и тяжело работал, словно в угольной яме или в кузнице очень много страж... Часов, улыбнулся он себе. Часов.

Размеренная спокойная ходьба словно вернула ещё немного сил. Совсем стемнело, все вокруг окрасилось в серый и голубоватые оттенки сумерек. Для людей наступила темнота. Для него пришло время мягких оттенков жемчуга и синевы неба и тонких линий, словно на рисунке пером и акварелью.

Когда Карантир вдруг вдохнул запах человечьей крови, он схватился за нож и прислушался, готовый драться. Но было тихо - лишь запах разливался здесь, подхваченный мягким бризом. Знакомый липкий запах живой, сочащейся крови.

Слева, подсказали и обоняние, и другое чутье.

Художник Питер лежал ничком за кустами, на груде камней, собранных с поля, и куртка его была распорота на спине, словно когтями - до мяса. Кровь текла, пропитывая одежду до пояса и ниже. Если уйти за помощью, прикинул Карантир, глядя на рану, он может истечь кровью до смерти.

Осмотревшись с досадой - нет ли неподалеку людей - он поймал движение впереди. Оно двигалось далеко за полем, среди деревьев, удаляясь в сторону горы - высокое, широкое, белое, и сутулое, как человек.

Никого больше он не увидел.

Где все эти люди, когда они так нужны, пробормотал Карантир. Достал нож, торопливо вспорол рубашку на раненом, связал полосы тканей между собой и стянул тугой повязкой края раны. Повязка тут же потемнела и масляно заблестела. Где-то там, на левом плече, коготь перервал крупную жилу, и она отказывалась закрываться.

А, гаур сожри эту тварь, чем бы она ни была! Он и так устал, думал Карантир, потирая и разминая руки, почему именно сейчас?

Положил ладони на рану безжалостно - Питер вздрогнул и застонал, приходя в себя - и усилием воли направил вовне из тела то незримое, сияющее тепло живой силы, что струится по жилам вместе с осязаемой теплой кровью. Не так искусно, как делают лекари эльфов, заживляя раны, но что поделать.

Потом, надеясь, что этого хватило остановить кровь - пятно на повязке больше не росло, и блеск его померк - он осторожно взвалил его себе на спину и размеренно двинулся в город.

Навыки вспоминались легко - да и не забывались вовсе. Вот он уже бездумно, по памяти, слегка сгибается под правильным углом, чтобы дольше не уставала спина, ступает мягко, без толчков, чтобы не вредить ни раненому, ни своим коленям. Находит новый общий центр тяжести, ловит равновесие, и теперь способен долго идти - до тех пор, пока не свалится сам. Раненых надо нести в горы, всех, не важно, князь ты или простой боец: враг не спрашивает. Сегодня ты тащишь оруженосца, в другой раз он тебя, в третий раз тебя тащит рыжий отрядный повар из горных людей, а в четвертый раз ты собираешь его разодранные гауром кишки в живот, успокаиваешь его и режешь ему горло, чтобы умер быстро и не задержал отряд, чтобы потом похоронили, что от него осталось...

Стой.

Это запах крови.

Этого нет. Мелькнуло и ушло.

И все же, думал он, вот почему оно мелькнуло. Раны, похоже, оставлены когтями. Человек шел или бежал, и зверь достал его со спины. Один удар, человеку хватит. Большой, сильный зверь, хищник, примерно как медведь - здесь водятся медведи, он это знал; только они, кажется, бурые или черные, а вовсе не с белой шерстью. Надо уточнить. Зверь ударил и ушел, почему-то не добив. И почему-то Питер лежал за грудой камней - ничем эти камни его защитить не могли. Но он подумает об этом позже, когда донесет несчастного.

Человек с сумкой попался на дороге уже ближе к городку. Он шел навстречу осторожно, глядя под ноги - расчищенная до светлого камня пыльная дорога была видна людям и в темноте. Когда человек подошёл, Карантир учуял запах плохого виски: должно быть, потому фермер и задержался в поселке до темноты. Потом мужчина увидел их и шарахнулся в сторону.

- Эй! Беги в поселок, предупреди врача! Здесь раненый! - крикнул ему Карантир.

- Господи Боже! - воскликнул тот в ответ, отпрыгнул, бормоча призывы к Всеотцу заступиться за них. И побежал неуклюже по дороге дальше, придерживая одной рукой сумку, другой шляпу. Теперь от него разило не виски, а паническим страхом.

- Вот же трусливый суслик! - бросил Карантир сквозь зубы, осторожно поправил сползающее тело на плечах и двинулся дальше.

Он ввалился вместе с бессознательным Питером прямо в гостиницу, с порога заявив мистеру Аллену, что Питера подрал какой-то хищник, нужен врач, и немедленно.

- Здесь нет врача, только повитуха, - ответил ему Аллен. Он был встревожен, но не более того; возможно, к нему и ранее приносили подстреленных или порванных хищными животными постояльцев. - За врачом придется послать в Барьерную Гавань, а это пятнадцать миль.

Карантир сдержал ругательство.

- Слишком долго. Придется делать самим.

- У меня есть бинты и инструменты, - сказал деловито Аллан, ушел и вернулся с ящиком, в котором и в самом деле были бинты, пинцет, иголки с нитками, какие-то снадобья и бутылочка нашатыря.

Питера положили на стол в кухне, и при свете свечей Карантир, наконец, рассмотрел рану. Следы были, несомненно, от когтей, и один коготь, острый и длинный, ушел глубоко в мясо, пропорол плечо и мышцы на лопатке и вдоль спины - но внутренние органы не задел, и это было хорошо; а еще два следа были поверхностными, как глубокие ссадины. Медведь своими пятью когтями скорее выдрал бы клок мяса из спины, а то и сломал бы человеку лапой лопатку, и это был точно не медведь: коготь у этого зверя был почти как лезвие, длинное, острое, смертельно опасное - но одно. Карантир не знал, что это за зверь. Вот Аллан мог знать, потому что он побледнел, и от него тоже донесся запах страха. Но хозяин сдержался и молча пошел прокаливать инструменты по указанию Карантира.