— "Есть многое на свете , друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам..." Все это правда, или по меньшей мере правдиво. Они сами, своей жестокостью, не понимая как, вызвали к жизни эту тварь, и конечно, она совершенно неуправляема. Так что проблему создали они, а решать придется нам... Мне надо подумать, — заключил Карантир и умолк.

Остаток пути они прошли молча.

Еще на подходе к поселку они услышали шум голосов, и Карантир понял, что его надеждам отколоться от Питера с Эндрю и спрятаться в гостинице, чтобы немного поразмыслить, не суждено сбыться.

Толпу они увидели издалека. Возле пристани толпились и шумели женщины, и среди них мелькала темная и блестящая голова Мари.

— Что еще случилось?! - воскликнул Карантир и ускорил шаг, насколько мог.

Растрепанную Мари держала за локоть незнакомая старая женщина, высокая, очень прямая, с горделиво поднятой головой.

— Это Рейчел... — выдохнула Мари, чуть собралась и повторила: — это миссис Рэйчел Кэрри. С того берега залива.

— Добрый день, — Голос у Рэйчел был нежданно звонкий и ясный. — И я рада встретить друзей Мари так же, как и ее саму.

— Я Карантир Фэйнор. Что случилось?

— Меня... пытались похитить, — проговорила Мари, запинаясь. Питер рядом вздрогнул.

Девушка держала себя в руках, но лицо ее было подобно маске, а руки дрожали.

— Мистер Аллен, сделайте Мари чая с молоком, — распорядился Карантир. — Мы с Мари пойдем к вам.

— Конечно, мистер Фэйнор, — кивнул хозяин гостиницы и повернул к себе.

— Пусть... пусть Рэйчел тоже пойдет, — попросила Мари и добавила тише: — Мы знакомы.

Карантир кивнул.

Едва за ними закрылась дверь гостиницы, Мари рухнула на стул и разрыдалась. Рэйчел без смущения уселась рядом, обняла ее и позволила спрятать лицо в складках своего платья, что-то шепотом приговаривая.

Аллен принес чайник для всех и молоко к нему для Мари и деликатно сбежал на кухню. Карантиру даже показалось — он не хочет знать, что произошло.

Питер маялся у дверей. Ему явно хотелось утешить Мари, но Рэйчел успела раньше, и получалось у нее это увереннее и лучше, и, не зная, что делать, он все отступал ко входу. Он уже решился было незаметно выскользнуть наружу, чтобы не смущать Мари своим присутствием, и даже приоткрыл дверь, но чуткая Мари услышала скрип, выпрямилась и сказала, не пряча красных глаз и распухшего носа:

— Постой. Не уходи. Вы... мои единственные друзья здесь. Кому мне ещё рассказывать?

Ещё несколько вдохов - и рассказ полился из Мари вместо слез, такой же неровный и сумбурный.

...Ей было беспокойно. Она тревожилась за них, корила себя за то, что осталась. Все валилось их рук, и она решила выйти на улицу, пройтись. И там, в дальнем конце улицы, в стороне от глаз работающих и хозяек она их и встретила. Отца и Эвана.

И отец принялся уговаривать ее вернуться, мягко, но настойчиво, как он умел. Она помнила эти уговоры, ведь бывало и раньше, что она уходила в гневе; помнила она и то, что поддавшись на уговоры слишком быстро, она редко добивалась того, что хотела. Это всегда было лишь начало, лишь после нескольких таких разговоров отец соглашался пойти на уступки в том, что было ей важно.

А сейчас отец просил ее вернуться домой, где ее любят, где уже есть новый малый круг, и они будут строить настоящий дом, недоступный для окружающих, не так, как раньше...

Оборвав себя, Мари прижала ладони ко рту и ужасом посмотрела на Питера и на Рэйчел, словно она только теперь поняла, что сказала.

— Простите...

— Я все знаю, милая, — сказала Рэйчел мягко.

— Мари, это вы меня простите... мне следовало уйти... но я клянусь, что никому никогда не скажу ни слова! — выпалил Питер с жаром.

— Ничего страшного не случилось. Просто продолжай, — сказал Карантир.

Мари нервно закивала.

...Она повторяла отцу, что дело не в ней, дело в неблагодарности! Он хотя бы мог предложить своему спасителю укрытие, если оно понадобится, от белого шатуна!

Тут уже Рэйчел посмотрела внимательно и грустно:

— Так он вернулся.

— Он здесь, - кивнул Карантир.

Женщина только тяжело вздохнула.

...И отец заверил Мари, что да, он сделает это, если Мари пойдет с ним сейчас.

И она услышала в этом фальшивую ноту. И потребовала сказать это лично Карантиру.

И тогда отец и Эван вдруг схватили ее с двух сторон, пытаясь зажать рот и увести в лес! Но Мари сопротивлялась и, как-то вывернувшись, закричала, позвала на помощь, хотя никого не было, и они не успели ее снова ухватить, как на улицу выбежала Рэйчел. И ее не могло быть здесь, потому что Рэйчел...

— ...давно уже в могиле?

— Прости...

Но Рэйчел просто засмеялась в ответ.

— Мы были знакомы с Мари, — сказала она. — Я не видела ее много лет, и думала, что она погибла тогда. Я выбежала на крик о помощи, увидела ее... и узнала ее сразу, хотя она.. повзрослела.

"Но совсем не изменилась," — понял Карантир недосказанное.

— И потом?

— Отец и Эван исчезли в лесу. Рэйчел созвала людей, сказала им, что кто-то пытался похитить меня, сказала, что знает меня...

— Что ты дочь владельцев сгоревшего дома у гранитной бухты, и я готова свидетельствовать за тебя, если будет расследование.

— Не будет расследования. Кто мне поверит.

— Все тебе поверят, милая, — твердо сказала Рэйчел. — Меня слишком многие знают на острове, и мое слово имеет вес. А через несколько дней сюда приплывет мой сын с женой, и у него достаточно связей в большом мире, чтобы делу уделили настоящее внимание, а не как обычно.

— Кому мы были нужны в мире? — грустно спросила Мари.

— Мир меняется, милая. Ему теперь есть дело и до дальних окраин.

— Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось. Я просто...

— Они не посмеют попробовать еще раз, — тяжело сказал Карантир. Злоба закипала в нем, словно нерадивый отец Мари снова плюнул в лицо, лично ему. — Благодарю вас, Рэйчел.

— Спасибо, — сказал просто Питер.

Рэйчел улыбнулась. Морщины лучами разбежались по ее сухому лицу.

***

— Я до заката в поселке, в гостях у жены пекаря Далтона. Это второй дом вдоль улицы от пристани, — сказала вскоре Рэйчел. — На закате отправлюсь обратно на свой берег. Обязательно найдите меня, если что-то понадобится.

С этими словами она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Аллен тем временем сварил Карантиру ещё крепкого кофе, не дожидаясь просьб. Кофе горчил на языке, заставлял сердце биться сильнее, побуждал действовать, и это было истинным счастьем сейчас, когда он устал, словно махал мечом всю ночь, а не прошёлся до соседей ради неприятного разговора.

— Нас преследует белая тварь, — произнёс Питер растерянно. — Мари преследует собственная семья. Пуритане назначили нас врагами... И всё это какая-то безумная чертовщина!

Карантир тяжело посмотрел на художника.

— Я никуда не уеду, — заявил он. — Вы — можете.

— Я тоже. Это ничего не решит, — сказала Мари. — Я хочу мирно жить дома, а не скитаться по чужой стране, среди чужих людей.

— Но мы могли бы тебе помочь!

Питер воодушевился. Он налил Мари чаю и принялся рассказывать о Нью-Йорке, огромном городе возможностей, где у него есть друзья, на которых можно положиться. О том, что у многих родные и знакомые живут в окрестностях, там леса и озера, и что если взяться всем миром, обязательно найдется тихое и спокойное место для жизни, хоть в большом городе, хоть в маленьком.

— Я не хочу, — просто ответила Мари.

И настала тишина. Даже Питер умолк, остановив порыв уговаривать дальше.

Кофейная гуща со дна чашки горчила.

— Мы ведь думали об этом не раз, — заговорила вдруг Мари снова. — Особенно после той войны... Чтобы ехать дальше, нужна надежда. Что, если нам не место на этом берегу, мы хотя бы можем построить новый дом на другом. Только надежды не было. Куда нам уезжать, когда нет надежды? На север? Но там правят те же люди, что изгнали отсюда наш народ. В Луизиану, страну москитов и крокодилов, где наши яблони умирают от жары? Или, как многие тут, на запад, прочь от моря, в степи и пустыни? Я не знаю, как жить без моря. Никто из нас не знает.