Ведь этому не было ни единого рационального объяснения - Боже, оживший кошмар, ожившая индейская легенда, конечно, в это никто не поверит - он сам не верит даже сейчас! Даже глядя на белую шкуру на камнях... Она все еще лежала в отдалении, и Питер посмотрел на нее ещё раз и невольно вздрогнул. Байки и сказки дикарей. Конечно же. Господи...

Но ведь в древних чудовищ тоже сперва не верили, а напрасно: теперь их кости откапывают в разных странах год за годом, и здесь в Америке тоже. И где-то на Западе в пустыне нашли целые стволы окаменевших от древности гигантских деревьев. И всё громче говорят о том, что мир намного древнее, чем учит школа и Библия. И вот, он сам встретил чудовище, точно явившееся из древних времён, когда много таких бродило по земле, и люди, еще не зная письменности, рассказывали о них друг другу... Может быть, нужно больше собирать эти сказания? Может быть, стоит доверять старым легендам, а не считать их всего лишь выдумками дикарей, не знающих Библии? И может быть, остатки чудес, и не только страшных, но и прекрасных, ещё прячутся от людей в дальних углах мира, таких, как Акадия? В таких, где скрывался белый шатун, выйдя невесть откуда прямо перед ними?

Луна поднималась все выше, становилось прохладнее. Лес будто всматривался в него множеством невидимых глаз. Он чувствовал себя стоящим на плече древнего гиганта, взирающего на мир своей каменной головой, способным стряхнуть его в любую минуту. Шатун ушел, а лес – нет, он будто ожил, освободился от страха и задышал, и вышла на свободу его невидимая жизнь, потекла мимо него, как вода...

О Господи, ещё немного, и он поверит и в лесных духов, и в фей, и в Бог знает что ещё!

Чувство не проходило. Точно нечто огромное и нечеловеческое смотрело на него извне, вскользь, едва замечая. Он был здесь совсем маленьким, среди черно-серебряного леса, белесой хвои, молочно-серых камней, под глазом луны, один со своими спящими спутниками, усталыми и беззащитными.

– Если пойду я долиной смертной тени, – вырвалось у него, – не убоюсь я зла, потому что ты со мной, Господи…

Крошечный человек в пустоте и безлюдье – как на ладони перед высшими силами. О Боже, и только сейчас он понял, для чего библейские праведники уходили в пустыни! Чтобы остаться наедине с… чем? Божьим миром? Силой Творца? Он слишком мал, чтобы на него действительно взглянули высшие силы…

Питер посмотрел на спящих и постарался собраться. Они не боялись. И он не должен. Даже когда ты крошечный человек наедине с огромным миром – разве не то же самое переживают и фермеры вдалеке от больших городов, и ковбои в аризонских пустынях?

Он поежился, посмотрел на спящих спутников, напоминая себе с усилием, что все же не один здесь перед лицом горы и будто бы ожившего леса. На темные волосы Мари, рассыпавшиеся по хвое и мху. И подумал совсем о другом - какая она всё-таки чудесная, и не только своей принадлежностью к каким-то тайнам - Бог с ними с тайнами, не тайны же дают людям храбрость, и не принадлежность к каким-то народам! Нет, смелость Мари ее собственная, и спокойная решительность, и ум, и жажда справедливости, и стремление к цели!.. Она пошла против собственной семьи – почему? Что за тайны скрываются там?

Должно быть, она была совсем ребенком, когда оказалась здесь, подумал он и вдруг представил себе ее девочкой, на корабле, который только что переплыл океан, как она, после стольких дней путешествия, смотрит широко раскрытыми глазами на каменистый берег ее новой родины, Нового Света...

Нужен ли он ей? Господи, зачем об этом думать? Вряд ли она ответит на чувства такого обычного человека, как он! И сколько ты сам выдержишь, не получая ответа, подумал он затем невольно, будто это его рассудочная часть высказалась отдельно от остального Питера.

Но он может стать хотя бы другом! И поддерживать ее, столько, сколько нужно! Именно сейчас, возразил он сам себе, когда в ее жизни все так непонятно и запутанно!

И Боже, какой достойной парой был бы ей Карантир Фэйнор, откуда он только взялся такой загадочный джентльмен в своей дикой Аризоне, которую Питер и на карте-то с трудом представил, где-то далеко на западе, почти уже в Калифорнии, где пустыни и индейцы, где и цивилизованно жить-то, наверное, невозможно... А он держится так, точно с такой чудесной девушкой его связывает лишь общее дело... И наверное, это так? Какой удивительный человек, с каким блестящим разумом, способным на холодное размышление, и какая страшная ярость скрывается за ним! И что происходило в его жизни, что он на равных говорил с индейским вождём? Прошел ли он только через Гражданскую войну, или на его долю выпало куда больше страшных испытаний, закаливших его волю?

И такой человек назвал его другом - да нужен ли ему такой друг, едва зарабатывающий на жизнь?

... Даже если они его забудут, думал он, глядя то на пугающе живой в лунном свете лес, то на спящих. Даже если картина не выйдет такой, как задумано. Он все равно останется благодарен судьбе - за встречу с этими удивительными, необычайными людьми, и невероятные события, которые увидел и пережил вместе с ними.

Особенно - за то, что пережил!

Белая шкура притягивает взгляд снова и снова, и он невольно думает, что с ней сделать - наверное, нужно похоронить...

Луна все выше, все ярче... и Питер сам не замечает, как засыпает сидя, неловко привалившись к каменной стене.

Его разбудили лучи солнца – первые лучи, коснувшиеся купола горы Первого Света.

*

Было утро – безоблачное, прохладное, звенящее, в каплях росы – а его спутники так и лежали, укрытые одеялами, только Карантир теперь спал, забросив руку за голову. Все было правильно, все было нормально – и на душе было легко и хотелось смеяться, но Питер не хотел будить уставших спутников, и только осторожно, чтоб не побеспокоить, укрыл Мари своим одеялом. Затем принес воды из ручья ниже по склону и принялся разводить костер, радуясь, что серные спички не стучат и не шумят. А пока грелась вода, он собрал под соснами несколько пригоршней голубики.

Лес был теперь совсем другим – прозрачным и таким домашним, словно Питер прошел какое-то испытание, и сделался здесь совсем своим. Но и мир под солнцем ничуть не походил на торжественное молчание под луной – его наполняли птичьи голоса и шум крыльев, которых почти не было вчера.

Страх отпустил гору, и она ожила.

Его спутники проснулись, когда солнце поднялось уже высоко. Питер к тому времени сходил за топливом ещё раз, спугнув по дороге любопытную лису, а котелок с остатками вчерашних трав несколько раз подогревался на углях. Кофе они с собой, увы, не взяли.

– Сколько дней прошло? – спросил Карантир, едва открыв глаза.

– Только ночь. Главное, ты жив. А теперь скажи, можешь ли ходить, железный человек?

Карантир невольно положил ладонь на грудь и вздохнул с облегчением.

– Да. Тащить не придется.

Он посидел еще немного, прислушиваясь к чему-то, или может быть, к себе самому – и вдруг встал, легко, словно вдруг исчезла невидимая тяжесть на его плечах.

Питер только покачал головой.

– Лучше сядь к костру, – сказал он. – Героям стоит выпить горячего после битвы.

За Мари Питер беспокоился: она проснулась совсем бледной и двигалась тяжело, словно измученная лихорадкой. Ее болезненный вид пробуждал в нем непривычное, тоже почти болезненное сочувствие, отзывался в сердце теплом. Он усадил ее ближе к огню, принес горячее питье и ягоды, и когда ее бледные щеки немного порозовели и заблестели вновь темные глаза, готов был подпрыгнуть от облегчения.

Они сидели у костра и молчали.

Разговаривать совершенно не хотелось. Они были живы - о чем здесь ещё говорить, если можно тихо радоваться жизни? Лес вокруг чудесно говорил и шумел вместо них. Белки прыгали по деревьям, словно разом перестав пугаться людей, мимо бродили ежи, не видя сидящих – никогда ещё Питер не видел столько дикой жизни своими глазами. С моря порой прилетали порывы ветра, и тогда шум его охватывал всю гору. Каждый глоток питья и крошка еды были радостью.