Ему хотелось сидеть здесь, на поляне у костра, на сухом мху и опавшей хвое, у маленьких елочек, смотреть на горы и лес, море и острова, смотреть и молчать – и так долго-долго, целую безмятежную вечность. Как там звучала эта латинская поговорка про идиллию?

И когда Карантир молча достал флейты, Питер совсем не удивился. Только мельком подумал – и почему не он сам это предложил?

Музыка была с ними несколько чудесных часов. Огромное напряжение прошлых дней отступило ещё дальше, флейты Карантира и Мари смывали его, уносили в прошлое.

Но прошел полдень, и с ним незаметно прошло время флейты.

– Надо спускаться, – вдруг тихо сказала Мари.

Ее утренняя тяжёлая усталость прошла, но исчезло и счастливое спокойствие. Она настороженно посматривала в сторону моря, словно искала что-то и не находила.

– Зачем спешить? – спросил Карантир.

Мари спрятала маленькую флейту и поднялась.

– Мне надо идти. Нужно рассказать им.

– Они жили в соседстве с тварью многие годы, могут и подождать хороших вестей еще день.

– Мне нужно идти, – повторила Мари беспокойно.

– Я готов, – поспешно согласился Питер. – Надо только собрать вещи.

– Что ж, тогда есть ещё одно дело, – сказал Карантир и тоже поднялся.

Вместе с Питером они наскоро вырыли углубление у камней, в сторонке, где земля была помягче. Карантир задвинул в него белую шкуру, и они вместе с Питером завалили ее камнями.

***

Спускались они небыстро. Даже шаги Мари перестали быть лёгкими, и она то и дело опиралась на руку Питера, но он только счастливо улыбался. Карантир шел позади, помогая себе посохом. А Мари порывалась спешить, даже опережала их, а потом поджидала, переводя дыхание.

Они оба еще не восстановились. Холод в груди ушел, но слабость – нет. А теперь – вот это.

– Прости, – сказала она на третий раз. – Внизу отдохнем.

– Лучше скажи, почему так спешишь.

– Я не знаю! – воскликнула она. – Не понимаю! Только знаю, что спешить нужно!

Карантир вскинул голову.

Это ещё хуже.

– Нет, постой, – она взмахнула рукой. – Ты уже сделал самое важное. Ты уничтожил демона. Никто не мог бы сделать больше, и тебе не нужно ничего делать, и не надо никуда спешить. Весь остров будет тебе благодарен. Отдохнуть на горе ты не сможешь, но хоть не беги за мной!

Он усмехнулся. Приятные слова, но не те, что нужно.

– Не домой ли ты спешишь?

– ...Да.

– После всего, что случилось?

– Да! – Мари беспокойно стиснула руки. – Умоляю, не спрашивай. Я не смогу больше жить с ними, но... Быть может, Рейчел поможет мне уехать. Позже. Но сейчас мне нужно домой! Очень нужно!

– Я иду с тобой, – сказал он. – Мне очень не нравится твоя спешка. Мне не нравится твое стремление туда, где с тобой обошлись недостойно. Подумай, твоя ли это воля. Я хочу знать точно.

– Я с вами! – воскликнул Питер. – Если ты не против..

Мари только рукой махнула.

– Ты уже столько видел... – она коротко улыбнулась. – Глупо прятать от тебя мою семью. Но обещай мне...

Она повернулась к нему. Посмотрела темными глазами, глубокими, как море.

– Не просто обещай. Дай слово.

– Конечно!

– Ты не будешь заходить внутрь, в дом. Ни в каком случае, ни без приглашения, ни даже если тебя пригласят. Что бы ни случилось, как бы тебе ни было беспокойно. Дай мне слово.

Питер посерьезнел.

– Даю слово, что не буду заходить внутрь дома твоей семьи ни при каких обстоятельствах, – торжественно произнес он.

Мари кивнула. А Питер добавил:

– Только хорошо бы по дороге найти ещё воды.

День был еще в разгаре, когда они вышли на береговую тропу. Здесь не было никого – но и спокойствия тоже в помине не было. Глазами Карантир видел свежепримятую траву по краям тропы, а в воздухе ещё висел запах дыма и нечто другое – подобное горькому дыму зловещее ожидание.

– Здесь прошли совсем недавно, – сказал он напряжённо. – Их много, и они несут факела.

Мари побелела.

– Быстрее, – сказал он. – Мы их догоним.

Питер опустил котелок с чашами в кусты, чтобы не мешали, и поправил за спиной карабин.

***

Абрахам так и не очнулся до конца к утру: он вроде бы сознавал, где находится, но весь был в своих мыслях - твердил невидимому собеседнику, как они были правы, изгоняя злобных язычников, убеждал и повторял одно и то же.

Так что на утренней проповеди Мозес говорил один, без поддержки.

Всю свою ярость он привычно облек в слова и обрушился на проклятого демона с обвинениями, что тот одурманил разум Абрахама и привел его к безумию. Человеку ведь не под силу сотворить такое с другим, это может быть только дьявольской силой!

Вот только отклика теперь не было на лицах. Его слушали и даже слышали - но снова убедить их и затронуть их душу он не мог. Как будто слова разом потеряли силу. Как будто он сам ее потерял.

Они все слышали слова проклятого демона про их с Абрахамом тайны и ложь. И теперь молчали, и Джозеф молчал - он был там, он слышал все, о чем Абрахам говорил, и теперь был угрюм и словно закрылся. А на него смотрели. Его уважали.

После проповеди Мозес хотел с ним поговорить, но тот ушел молча и увел всю семью.

Нужно было что-то сделать. Что-то особое сказать, чтобы снова вернуть в их души доверие к нему - и страх перед грехом. Грех подступил слишком близко, а страх почти ушел - единство общины расползалось, как гнилое старое сукно под пальцами. Но что будет с ними без духовного объединения, кем они станут? Простыми грешниками, живущими каждый сам по себе? Разбредутся по свету за случайными манящими огоньками всех грехов, которые обещает нынешняя жизнь? Он словно повисал в воздухе без опоры. Их сплочённость, их доверие к нему связывали всю общину - что будет с ними теперь, без этого?

...Как дозваться их теперь, как пробудить, как воззвать к страху перед Господом и грехом, который защищал их столько лет?

Вроде бы вот он, ходил перед их глазами, грешник издалека, вот он бог знает как вынудил Абрахама заговорить - и это никого не пугает больше! Как дозваться до них теперь, как донести весь ужас этого?

Он не пошел домой после работы, а вернулся в молитвенный дом в сумерках - подумать. Хотел зажечь свечу - и не стал. Не стоит другим видеть его здесь в растерянности.

Он так и сидел, уже в темноте, и потому услышал эти странные лёгкие шаги снаружи, едва слышный шорох. За ними - несколько слабых бульканий чего-то льющегося, с той стороны, где молитвенный дом выходил к картофельному полю. А потом тихое, но узнаваемое чириканье серной спичкой.

В первый раз у чужака не вышло, а второго раза не было - Мозес выпрыгнул из окна и бросился на звук.

Схватить негодяя он не сумел - тот вывернулся, лёгкий и быстрый как мальчишка и даже быстрее. И побежал за ним Мозес только от ярости, частью мысли зная уже, что бесполезно. Вот только из темноты вдруг появился ещё один, ждавший в стороне, закутанный в старый плащ, какого даже Абрахам уже не носил... Его лицо мелькнуло в тени и в свете только обозначенной на горизонте луны, а потом оба будто утонули в тенях, и даже топота ног не осталось.

Но Мозесу хватило и этого, чтобы его узнать.

Хозяин нечистого дома, сожженного двадцать лет назад вместе со всеми внутри.

И все вдруг сделалось ясным, будто от вспышки. И появление шатуна. И черноволосый демон - орудие в чужих руках. Старый колдун вернулся, чтобы в отместку извести их всех. Чтобы его посланцы сеяли раздоры в общине, а он уничтожил их поодиночке! Вот оно, сердце зла, творящегося с их общиной в последние дни, вот настоящий слуга Сатаны!

Он полыхал яростью всю ночь - и утром он нашел слова, чтобы ее донести, весь свой праведный гнев на эту нечисть и всю опасность, которую она несла. Он старался представить себя Абрахамом, чтобы говорить горячее - и у него получилось. Он сумел вновь ненадолго их объединить, передать им этот отблеск праведной ярости и страха перед нечистью, и с облегчением увидел, как они вновь ему отзываются, как объединяются вокруг него снова.