И снова он протянул ему чашу, в который раз, словно соединяя его с этим миром ещё и ещё раз.

— Нет, Белый шаман, — в глухом голосе проступила печаль. — Меня нет среди живых уже очень давно. Я тоже уйду в страну снов. И не вернусь.

Холод усилился. Иней медленно пополз по траве вокруг шатуна. Что-то невидимое пыталось подняться из обросшего шерстью тела, огромное, и темнее стали морщины на человеческом лице — но ничего больше не происходило. Только дрожала от напряжения чаша в когтях.

— Тогда решено, — сказал Карантир, придавая словами форму возможному и ещё не решенному.

— Я решил, — донеслось навстречу после тишины.

Чаша пошла на новый круг, может быть, последний... Но далёкий голос раздался опять.

— Ты в одном не прав. Я не знаю твоего бледнолицего друга. Не встречал его.

— Ты ранил его когтями на дороге вдоль моря.

— Нет, Белый шаман. Этого не было.

— Значит, — сказал Карантир медленно, — ты проснулся лишь тогда, когда я ударил твое тело ножом на охоте.

— Ты напал на меня. И я вернулся.

— Обещаю, — Карантир сам почти захрипел, — и тебе, и моему другу — я найду того, кто это сделал, и он ответит за обман!

— Слова воина, — медленно отвечает вождь. И медленно отступает холод, уходит напряжение, наполняющее огромное тело, и остаётся только жесткое лицо человека с тяжело сжатыми губами — словно ему очень больно.

— Я понял, кто ты, — лицо медленно повернулось к Мари, впервые поглядев в упор на другого. — Ты — младшая из заморского народа. Мой отец жил с вами в мире. Он верил, что с бледнолицыми можно жить в мире. Он ошибался.

— Да, это я, — Мари словно сама сделалась выше, и смотрела прямо в провалы темных глаз, в упор, и ее глаза словно светились в ответ. — И я хочу сделать так, чтобы твой отец оказался прав.

— Я помогу тебе, — донесся голос Питера. — Даю слово.

В молчании чаша сделала ещё один круг.

Солнце, окутанное закатной дымкой, коснулось горизонта — уже? Сейчас? С моря пришел ветер, прохладный, влажный и живой.

— Пора уходить, — сказал вождь совсем обыденно. — Ночь - время для путешествия духа.

Мари поспешно наполнила чашу в последний раз, опрокинув над ней пустой котелок, чтобы не терять ни капли.

— Выпей ее всю, — сказал Карантир, в последний раз вкладывая ее в тяжёлые лапы. — Позволь растопить ледяное сердце.

— Только вот что я скажу, — теперь голос человека был совсем близко. — Месть исполнилась. Но я никого не простил. Запомни. И пусть об этом знают.

— Я запомню и передам.

Человек в мертвой белой шкуре поднял почти полную чашу в последний раз и поглотил ее всю, единым вдохом, как свою последнюю надежду. А Карантир порывом схватил эти руки с огромными когтями, способными распороть его одним движением, забыв об ужасном запахе и холоде, и щедро отдал ему свои силы, почти все, что были.

...победить шатуна хотя бы так.

Страшный крик раскатился над горой.

Только что здесь сидели двое. Но на землю рухнул только один, целый и невредимый, но неподвижный. А там, где был второй - лишь осела и мертво застыла на розовом граните пустая белая шкура.

Часть 18

Питер замер на полувдохе.

Зато Мари сорвалась с места, как птица. Схватила лежащего за руку, прислушалась. Вздохнула с облегчением. Обернулась на Питера, резко, стремительно.

— Чем помочь? - спросил он, все ещё не веря в то, что видел мгновения назад, но теперь несомненно уверившись, что друг снова лежит без памяти.

— Музыка! — воскликнула Мари. — Скорее бери флейту и играй! То, что играл на корабле!

— Но зачем?

— Просто поверь мне! Как верил ему, - сказала она с нажимом. — Пожалуйста.

Питер помог уложить своего невыносимого друга поудобнее, немного в стороне от смердящей и словно бы истлевающей прямо на глазах шкуры, потом торопливо достал флейту из его вещей — боже, он действительно взял концертную флейту сюда, к логову этого существа... этого человека... — а Мари лишь бросила травы на угли и опустилась на колени, держа Карантира за руку и что-то шепча на языке, совсем незнакомом и совершенно не похожим на французский.

Питер отстраненно подумал, что это могло бы выглядеть как причитания над телом любимого — но разве Мари будет читать нараспев любовные стихи над лежащим без памяти другом? Точно не девушка, которая шила и перевязывала несколько дней назад рваную рану, не боясь вида крови.

А Мари все говорила что-то, и лицо у нее сделалось такое сосредоточенное, словно она и в самом деле снова шьёт и перевязывает – только не руками.

Питер вздохнул, признавая, что снова ничего не понимает, поднес флейту к губам и заиграл сюиту Баха - сперва неровно, потом, попадая под власть музыки и сосредотачиваясь, все более плавно, все более ясно. Закат над гранитным куполом угасал, в синеве над ними проступили звёзды, а Питер все играл, а Мари все шептала.

*

Ночь на гранитном куполе прохладна, небо совершенно чистое, звезды крупные, яркие – невозможно, невероятно яркие. В Нью-Йорке не бывает такого неба – оно слишком часто в дыму, в дымке. Он видел что-то подобное только на пленэрах, когда бывал в гостях у тех немногих знакомых, кому повезло с родственниками или домом за городом. И даже там было не так. Здесь, думал Питер, до звезд можно достать рукой.

– Все, больше не могу, – вздохнула Мари. – Ещё немного, и я снова истаю и усну... Прости, – сказала она скорее лежащему Карантиру, чем Питеру, но Питер тут же прекратил играть и вскочил на ноги. Торопливо протянул ей одеяло.

Она благодарно кивнула ему, завернулась в одеяло одним движением, совсем привычно, и почти рухнула на усыпанный иглами мох. Даже при свете догорающего костра было видно, какие тени залегли у нее под глазами.

Вздохнув, Питер взял второе одеяло и укрыл Фэйнора – бледного, неподвижного, – уложив чуть ближе к теплу костра.

Фэйнор был жив и дышал. Хотя бы.

А выпрямившись, Питер вдруг с одним вдохом понял, что остался совсем наедине с горой, небом и лесом, и вокруг нет ни единой человеческой души.

И все вокруг было не так. Мир был неузнаваемым и неверным. Каждая тень представлялась опасным провалом. Их поляну теперь будто окружали обрывы, хотя при солнечном свете там был лишь плавный склон. За гранитным горбом скрывалась вершина купола, но ее не было видно – и чудилось, что там, прямо и вверх, начинаются сами небеса. А вниз уходило пространство, полное теней и валунов, куда-то до самой темноты моря, которую было не отличить от темноты леса. И ни следа цивилизации. Рыбачьего поселка будто бы не существовало, не было видно даже маяка, даже отблеска лампы. Лишь с другой стороны, в сторону открытого океана, бежала тусклая дорожка от восходящей луны – она поднималась, большая и круглая, бросала на гору, лес и море голубой свет и становилась ярче с каждой минутой.

Он сел на валун поудобнее и тоже завернулся в одеяло. Ложиться было бессмысленно – слишком сильно колотилось ещё сердце. Стоило закрыть глаза – под ними начинали метаться обрывки воспоминаний обо всех последних днях, и больше всего о нынешнем, и особенно – неживая маска лица в пустоте под белой шкурой.

Хотел бы он сейчас спать так, как спит Мари...

Нет. Невозможно спать, когда вокруг так красиво.

Как странно, думал Питер, оглядывая лесные склоны чудесных оттенков серого. Он, горожанин, возмечтал открывать людям красоту природы - а сам даже ни разу не был в действительно диких местах! И даже не ночевал никогда по-настоящему в лесу, без крыши и защиты стен... Хорошо было воображать себе безлюдье на берегу моря, на озёрах, зная что без труда вернётся в гостиницу. Но тут...

Он никогда ещё не был настолько далеко от цивилизации.

Гранитный купол будто мерцал слабым серебристым светом, а вокруг был только лес, совсем непохожий на дневной, перепутанный множеством теней. И что-то странное происходило с расстояниями: дальние склоны выглядели маленькими и совсем близкими, а Луна и купол горы – огромными. Он поймал себя на размышлениях, как передать эти оттенки и эти тени и чуть не засмеялся - так привычно было бы думать только об этом... Его разум, кажется, пытался найти в них убежище от всего случившегося.