И услышал хриплый глухой голос издалека, спросивший о нем на незнакомом языке. Смысл вопроса был ясен настолько же, насколько чужд язык.

Шатун теперь сидел, опираясь на колени, и лицо его проступило немного яснее. Поперек груди его тянулся черный разрез.

— Мое имя Карантир, сын Феанора, — ответил он и повторил на английском для верности.

— Язык врага, — снова прохрипел далекий голос. — Не твой язык.

— Не мой язык, — сказал он спокойно. — Я не говорю на твоем языке. Никто из нас не говорит.

— Зачем ты пришел за мной?

— Чтобы говорить.

— Ты преследовал меня. Ударил меня ножом.

— Я охотился на чудовище и не знал, кто ты. Теперь знаю, и я хочу говорить с тобой.

В третий раз две когтистые лапы принимают у него чашу - и в этот раз возвращают ее, пустую, обратно, едва удерживая. Потом огромная непослушная лапа прижимается неловко к разрезу на груди, словно пытаясь уловить биение сердца. И доносится глухое:

— Пусть они тоже пьют. И будем говорить.

Осторожно, держа большую чашу одной рукой, чтобы не выпустить факелы, Мари и Питер по очереди делают по глотку, не сводя испуганных глаз с шатуна. Но он неподвижен, как усталый, ссутуленный человек.

Карантир опускается на землю и садится так же, повторяя позу. Рядом опускается на ковер игл Мари. И последним, не выпуская факела, садится Питер. Он выглядит неожиданно спокойным и серьезным. Хорошо держится.

Они сидят кругом. Шатуну достаточно одного взмаха лапы, чтобы достать всех троих. Но он не двигается.

Только дышать тяжело.

Холодно и тяжело.

— Ты сильный шаман, раз пришел в мои смертные сны. Чего ты хочешь?

Как далеко этот голос.

Колодец ли, могила ли огромной глубины там, под меховым капюшоном...

Карантир наполняет чашу, теперь наполовину, и делает маленький глоток.

Это будет долгий разговор.

— Я хочу говорить о мире.

Чаша снова плывет в огромные лапы. А затем раздается рваный скрип из глубины, протяжный, долгий, повторяющийся снова и снова.

И Карантир не сразу понимает, что это смех.

— Что ты знаешь о мире, Белый шаман? - скрип перешел, наконец, в новые слова. — Что ты знаешь о войне, гладкокожий юнец? Об убийствах и смерти? О вероломстве людей? О тех, кто приходит с дарами в руке и ножом в другой?

— Я знаю многое. Я был на войне и убивал врагов. Видел смерть близких и сам был за порогом. Испытал вероломство других – и нападал сам. Я знаю войну и знаю мир. И потому пришел к тебе.

Шатун ненадолго приник к чаше. Лицо, проступившее из темноты, казалось бесстрастным, но от огромного тела теперь веяло напряжением сильнее, чем холодом.

— Говори сейчас.

Чаша поплыла по кругу.

Как странно будет это говорить.

— То, что я вижу перед собой — не твое тело, вождь. Эта оболочка принадлежит миру духов, другой стороне. Проклятому духу ненависти и войны. Она чужая здесь, чужая для этой земли. Здесь будет мир, если ты уйдешь из этой оболочки, вождь. Здесь будет вечная война, пока ты в ней.

— Великие духи сделали так, — донеслось издалека. — Я молил их о мести. И они дали мне тело. Для охоты во снах.

— Ты думаешь, что охотишься и мстишь врагам во снах? Но это происходит на самом деле!

— Никто не возвращается из страны снов.

— Никто не должен возвращаться из страны снов. Но так случается, что духи из страны снов приходят в мир живых. Твои шаманы знали это. И когда это случается, в стране живых происходит война.

Чаша вернулась к Карантиру из рук Мари. Он отпил и вернул чашу вождю. Спросил медленно:

— Скажи мне, вождь, помнишь ли ты свою месть? Помнишь ли, как преследовал врагов? Как убивал их?

Вождь отпил из чаши и долго молчал.

— Это была хорошая месть, — прохрипел он наконец. — Я видел их лица, и они узнавали меня. Я видел их ужас перед неотвратимым. Это придавало мне сил... да. Я это помню.

— Все они мертвы! Ты был в этом теле здесь, в мире живых, и ты убил их. Только известно ли тебе, чье тело ты получил?

Тишина. Вождь молчит.

— Знаешь ли ты, что ты получил тело чудовища, ледяного демона Киваквы, проклятого демона жестокости и мести? Ты думаешь, что управляешь им. Но управлял ли ты своими мыслями и поступками, когда мстил врагам?

Тело шатуна отчаянно напряглось. Задрожали лапы с длинными когтями. Заколыхался и плеснул через край отвар в чаше...

И Карантир сам тоже напрягся, готовый вскочить и сражаться изо всех оставшихся сил.

Но вождь справился. Снова приник на несколько мгновений к дрожащей чаше - и колыхание в ней сделалось меньше. Огромные лапы медленно отодвинули чашу от тела.

Карантир осторожно взял ее и передал в руки Питера.

— Я знаю такого демона, — сказал вождь медленно. — Я знаю, как он убивает. Я убивал так. Я пил кровь из сердца врага и я был счастлив.

— Но ты ли был при этом счастлив? Или это счастье демона, который завладел твоим разумом, как ты завладел его телом? Не отвечай сразу, вождь. Послушай еще немного.

Чаша вернулась к Карантиру, он коснулся губами травяной терпкой массы.

— Демон жесток. У него ледяное сердце, и он счастлив, когда пьет кровь твоих врагов. Но демону не важно, кто были эти люди, и чью кровь он пьет. Он убивает всех живых, виновных и невинных, врагов и непричастных. Если он останется здесь, будет продолжаться война, пока не умрут все, кто живы.

Сердитый хрип донёсся из невидимой глубины.

— Какое мне дело до живых на этой земле? Это больше не наша земля.

— В самом деле, — кивнул Карантир. — Какое тебе дело до живых, ведь демоны не разбирают людей. Какое дело до твоего племени, тех, кто ушел на материк? Какое дело до рыбаков и мастеров? Какое дело до тех, кто учит, кто лечит и кто говорит с духами? Пусть гранит умоется горячей кровью, и на всем острове будут властвовать демоны, ведь какое тебе дело? Выпей, вождь, и ответь мне.

...Однажды он отвечал на эти вопросы. Однажды он отбросил их прочь из разума. Теперь насмешкой судьбы он их задавал.

Лапы шатуна опять дрожали, но вождь принял чашу и сделал глоток. Тело в грязно-белой шкуре горбилось и бугрилось, выдавая отчаянные усилия. Воздух, казалось, звенел вокруг него от напряжения.

Он держался. Сейчас он держался изо всех сил, не позволяя вновь захватит свои мысли и, наверное, одолевая постоянные боль и ярость. Каждый глоток отвара и каждое расслышанное слово помогали ему держаться.

— Я мог бы убить тебя, шаман, — глухо сказал вождь.

— Ты уже пытался убить. И меня, и моего друга. И кто знает, кого еще.

Темная людская маска надолго и в молчании вперила взгляд в глаза Карантира. Он смотрел в ответ и ждал. Казалось, вот-вот начнется поединок — или уже идёт прямо сейчас, в тишине.

И опять сражения не случилось. Снова вождь приложился к чаше и передал ее дальше.

— Ты сильный шаман, — донёсся голос. — Ты сильнее моей ненависти. Я говорю с тобой, что ты хочешь от меня?

— Остановись, — вот, он сказал это слово, и он ещё здесь, и ещё жив. — Твоя месть исполнена. Твои враги уничтожены. Ты больше не нуждаешься в силе демона.

— Нет! — глухо выдохнул голос. — Я помню их всех. Остался еще один. Проповедник. Он не попался мне во снах.

— Я отомстил ему за тебя. Он жив, но он лгал своим людям. И я показал им его ложь. Ему больше не будет веры. Он умер для них, оставаясь живым.

Молчание.

— Ты умеешь жестоко мстить, Белый шаман, — прогудел вождь. - Ты сделал моего врага мертвым при жизни... Это многого стоит.

Карантир принял чашу - она полна, Мари торопливо долила отвара.

— Умею, — мрачно согласился он. — Я убивал в бою, мстя за погибших товарищей. И я убил проповедника в сердцах других, и теперь он живой мертвец. Но время мести конечно. Пора остановиться.

Он посмотрел в провалы глаз темного лица, проступающего в темноте, и повысил голос, словно говоря с возвышения:

— Откажись от этого тела! Пусть бродячий дух демона Киваквы уходит в страну снов и никогда не возвращается сюда! А ты, вождь, вернешься в страну живых.