— Эндрю сказал — они готовы пойти на тварь своими силами, — сказал он потом. — Если пойдут, всё тут же станет известно. Времени мало.

— Ближайшие дни будут теплыми и ясными, — кивнула Мари.

— Тогда поспешим, — заключил Карантир.

Больше словами говорить было не о чем, и он достал футляр с флейтами. Протянул Питеру металлическую флейту, тот принял ее со вспыхнувшей радостью. Мари с улыбкой достала свою.

...Она играла короткие танцевальные мелодии, в которых чудился праздник и танцы среди цветущих яблонь. Карантир вспоминал летние песни земли, которая когда-то звалась его именем, а теперь ушла под воду безвозвратно. А Питер подыгрывал им обоим поочередно, и пусть он играл совсем просто, но он был счастлив держать в руках такой красивый и хороший инструмент, и делился своей радостью щедро. Наверху проступало из вечерней зари звёздное море, внизу его отражала вода, а музыка заполнила остальное — маленькое "сейчас" для троих, которое больше не повторится.

***

Музыка согрела и успокоила их, и они спали на берегу, укрывшись одеялами, до утра.

Рассвет принес спокойную решимость. Солнце взошло, нужно торопиться.

Вернувшись в поселок, они торопливо собрали вещи. Котелок отвара, три большие миски вместо чаш, Мари завернула остаток трав в тряпицу и спрятала в сумку. Питер прошёл по поселку, набрал в поленницах тонких бревнышек; их расщепили на факелы, окунули в смолу, связали охапкой так, чтобы можно было навьючить на спину. И конечно, топор и оружие. Пока Питера не было, Карантир привел в порядок карабин, а ещё успел соорудить из своей трости копьё, расщепив ее верхушку, загнав туда охотничий нож и накрепко примотав полосками кожи.

— Так себе копьё, но лучше, чем без него, — сказал он.

Питеру он снова вручил карабин.

Эти хлопоты заняли утро, и они вышли, когда солнце уже стояло высоко. На небе не было ни облачка, и без того слабый ветер с моря стих, наползала жара.

Маленьким отрядом они уже привычно поднялись по тропе. Здесь стояла тишина. С фермерских полей тоже ни звука не доносилось, и ни движения, но Карантир решительно свернул мысли с этой дороги. Не сейчас.

Им нужен шатун. Сейчас, при ярком солнце, они будут его искать, а не наоборот. Ведь шатун наверняка прячется от света и тепла в своей пещере.

И он повел их наверх, тревожной, хорошо памятной дорогой к гранитному куполу.

Присутствие твари почти не чувствовалось на этом пути, и все же близко к пещере он подходить не стал – остановился сам, почуяв знакомый уже холод, и спутникам запретил далеко отходить от себя. Втроём они обыскали склон вблизи пещеры, которую Карантир теперь чуял ясно и безошибочно, как невидимый холодный ветер, и нашли ярко освещённую солнцем поляну, вдоль которой тянулся гранитный горб.

Вокруг - лишь усыпанный хвоей склон, просторно стоящие старые деревья и отдельные валуны. Много места. Легко отступить и бежать. Можно прижаться к камню и обороняться, если хватает сил. Можно быстро забраться на этот горб и уйти по нему далеко.

— Годится, - определил он устало.

И снова началась просто работа - собрать побольше хвороста, срубить засохшие молодые деревца на дрова, припасти лапника для растопки, развести небольшой костер, согреть отвар. Мари бросила в него ещё свежих трав, и запах поплыл над поляной. Карантир пил из фляги заботливо сваренный в дорогу Алленом кофе.

Все было сделано. Оставалось ждать.

Ожидание было самой тяжёлой частью работы. Когда шатун его учует - он придет.

Но время тянулось, и солнце очень медленно ползло по небу, нагревая камни поляны. И он снова взялся за флейту, потому что не для них сегодня была эта роскошь - падать духом.

Питер с ружьём сторожил их, а он играл, временами чередуясь с Мари. До самого вечера.

А когда они замолкали, над склоном повисала тягостная тишина - и кто-то после отдыха снова брался за инструмент.

"Спуститься ли вниз с темнотой, - думал Карантир, - или ждать, что он с нею и придет..."

Крик раздался, когда солнце склонилось вниз, но свет ещё не покраснел.

Крик разнесся по склону, резанул холодом по сердцу, по-настоящему, не образно, боль вернулась резко и надавила. И Питер тоже схватился за сердце.

Сверху потянуло холодом, таким сильным, словно пришла снеговая туча и сейчас засыплет их - и это при солнце и ясном небе!

- Факелы! – крикнул он.

Вздрогнув и словно проснувшись, Питер поджёг факел от костра. Мари уже поднимала свой, подожженный, горящий жарким пламенем.

Карантир щедро подбросил в костер дров и еловую лапу, огонь жадно взвился. Тоже зажёг факел. Зачерпнул чашей из котла горячего отвара - и шагнул вперёд, озираясь.

Тишина. Пустота.

Но она была холодной и звенела, как перетянутая жильная струна. Другим зрением он видел набегающие и мечущиеся испуганно тени, которые все не складывались в существо.

Он смотрел и смотрел, пока не закричала Мари, и словно уже ее крик не очертил в тенях тяжёлый бледный силуэт, движущийся среди деревьев.

Теперь его было видно, существо с грязно-белой свалявшейся шерстью. Шатун медленно шел снизу, поднимаясь к поляне, и холод закручивал иглы вокруг него инеем. Он казался ниже, чем Карантир помнил – все еще ростом выше любого из них, но вряд ли выше Майтимо. А там, внизу, виделось, что в нем футов десять. Не сутулился же.

На полпути шатун остановился, поднял то, что заменяло ему лицо, и снова заревел, не то закричал - жутко, пронзительно, раздирая сердце.

Карантира шатнуло. Питер поддержал его за локоть слева, Мари справа, держа факелы, словно мечи или копья, которые невозможно выпустить, поднимая их против невидимой тяжести. А шатун уже вышел на поляну, но солнце не осветило его - он остался сумрачно тусклым в своей тени.

И вот он стоит, повернувшись к их свету, и в пустоте его головы тонут отблески факелов. Холод и мерзкий запах прелой, сгнившей шерсти плывут от него клубами, иглы под ногами схватываются инеем.

Стоит и не нападает.

Карантир шагнул, толкнул вперед тяжёлое тело и отяжелевшую душу, и протянул чашу.

— Выпей со мной чашу, друг, — сказал он медленно на родном языке.

Тишина упала тяжелейшая, замер даже воздух. Ни звука, ни слова, ни единого отклика. Но все целы, и шатун ещё неподвижен.

— Выпей, друг, - повторил он.

Шатун стоял неподвижно - только воспоминания Абрахама, уловленные при рассказе, сложили из ошметков образ того, чем он раньше был. Тишина давила каменной плитой.

— Выпей, друг, и мы поговорим, - сказал он в третий раз.

И снова тягость и тишина, и все бессмысленно, шатун стоит, как статуя, только статуи не смотрят пустотой вместо лица, не пахнут старой шерстью, не морозят вокруг летнюю траву.

Но вот когда уже все бесполезно, шевельнулись все же огромные лапы - и медленно, нехотя, через силу - протянулись вперёд.

Рыбацкая деревянная чаша с горячим отваром ложится в чашу лап, огромные когти обхватывают ее и медленно подносят туда, где было когда-то лицо. Шатун приникает к ней, поднимает чашу, вливая и выливая в пустоту себя, опрокидывая все сильнее...

И роняет ее, раскалывая о камень старое дерево.

Шатун упал на колени, словно ноги ему подрубили. Огромные лапы обхватили огромное тело, пытаясь удержать его или что-то в нем. Жалобный крик-вой поплыл над поляной.

Он кричал - а Мари достала вторую чашу и встала над котлом наизготовку. Карантир просто старался не упасть.

Крик оборвался. Тяжёлая голова поднялась, и они едва не вскрикнули сами - там, на месте пустоты, поступило бледное и блеклое лицо - старое, жесткое, человеческое.

Маленькие руки Мари протянули Карантиру полную чашу и забрали факел, на лице ее метались радость и испуг.

Обеими руками он взял горячую чашу, отпил - смотри, я пью то же,что и ты! - и протянул снова. Две когтистые лапы подхватили, смутное лицо склонилось над отваром снова.

Холод и смрад шатуна охватывали его, как в сражении на Пепельной равнине, когти были слишком близко, и схватиться за оружие хотелось нестерпимо. Но вместо этого Карантир поймал снова выскользнувшую из когтей чашу. Мари наполнила ее в третий раз, и в третий раз он протянул чашу чудовищу с лицом старика.