Потом — конверты.

Константин Борисович помнил первый. Тонкий, белый, без надписи, положенный на край стола в кабинете на четвёртом этаже с таким видом, будто это была служебная записка. Внутри — сорок тысяч рублей, две его тогдашних зарплаты.

Он взял. Не потому, что хотел денег, — хотя хотел, конечно. А потому, что понял: это не плата. Это приглашение.

Пятнадцать лет он прожил с ощущением, что находится внутри. Что он — часть конструкции, а не деталь. Что, когда наверху решают вопросы, его голос имеет вес. Он ходил по этому заводу и знал про каждого человека больше, чем тот знал про себя, и это чувство было слаще денег.

А потом Аркадия Ильича увели в наручниках через его, Ерёмина, проходную.

И Константин Борисович обнаружил простую вещь.

За четыре месяца, пока Резников сидел, ему не позвонил никто.

Ни адвокат, ни помощник, ни кто-либо из тех людей, с которыми он, Ерёмин, пятнадцать лет решал вопросы. Никому не понадобилось ни его знание, ни его лояльность, ни он сам.

Он был не частью конструкции. Он был расходником. Вроде шлифовального круга: пока крутится — нужен, сточился — купят новый.

А когда Резников вышел — он тоже не позвонил. Он просто вернулся в кабинет, ещё больший, чем прежде, и продолжил работать, и Константин Борисович узнал об этом из приказа по заводу.

Именно тогда Ерёмин впервые за пятнадцать лет пересмотрел свой горизонт планирования.

Человек из Екатеринбурга не представился при первой встрече и не представлялся при последующих.

Встречались они вне города, в придорожном кафе на трассе, и всегда днём, и всегда недолго. Человек был лет сорока, в хорошей куртке, с лицом, которое невозможно запомнить. Он не угрожал, не льстил и не намекал.

Он предлагал.

Предложение было простым и от этого убедительным: холдинг рассматривает возможность консолидации производственных площадок в отрасли. «Металлург» — одна из рассматриваемых. Решение будет приниматься не раньше чем через год, на основании объективных показателей. Холдингу нужен на площадке человек, который понимает внутреннюю кухню.

— Информация? — спросил тогда Ерёмин.

— Информация в том числе.

— А если не только информация?

Человек посмотрел на него без всякого выражения.

— Константин Борисович, — сказал он. — Мы не занимаемся диверсиями. Это уголовное дело и это неэффективно. Мы занимаемся тем, чтобы объективная реальность была корректно зафиксирована.

И вот эта формулировка Ерёмину понравилась.

Потому что она была правдой. Завод действительно был слабым. Завод действительно ронял изделия. Завод действительно возглавляли люди, двое из которых уже побывали в СИЗО.

Он, Ерёмин, ничего не разрушал. Он всего лишь способствовал тому, чтобы реальность была зафиксирована корректно.

Не доля, кстати, а процент от сделки. Это он тоже отметил: ему предложили не конверт, а процент. Впервые за двадцать два года ему предложили быть стороной, а не инструментом.

Звонок пришёл первого октября, в семь утра, на второй телефон.

— Константин Борисович, доброе утро. У вас вчера произошло событие.

— Произошло.

— Нас интересует не само событие, а то, как будет установлена его причина. — Голос в трубке был ровный. — У вас создана комиссия. Десять суток. Верно?

— Верно.

— Есть вероятность, что комиссия выйдет на элементную базу. Это нежелательно.

Ерёмин молчал, держа трубку у уха и глядя в окно кабинета.

— Почему нежелательно? — спросил он наконец.

Пауза.

— Константин Борисович, — сказал голос, — вы задали вопрос, который не входит в предмет нашего сотрудничества.

— Он входит в предмет моих рисков.

Ещё пауза.

— Хорошо, — сказал голос. — Коротко. Если комиссия остановится на комплектующих, завод отбракует партию, закажет новую и через полтора месяца соберёт изделия из нормальной элементной базы. Это отодвинет сроки, но не изменит ничего.

— А если не остановится?

— Если не остановится, завод продолжит сборку из того, что уже лежит у него на складе. И к государственным испытаниям выйдет с серией.

Ерёмин смотрел в окно и медленно понимал.

Одно упавшее изделие в сентябре — это неприятность. Инцидент. Комиссия, акт, оргвыводы.

А десять изделий, отказывающих на государственных испытаниях, перед представителями заказчика, — это не инцидент. Это приговор площадке. Это протокол, который зачитают на коллегии, и после которого никакие связи и никакие директора уже не помогут.

— Понял, — сказал он.

— Нам нужна версия, — продолжил голос. — Достоверная, технически непротиворечивая, закрывающая вопрос. Желательно такая, которая позволяет заводу не пересматривать входной контроль.

— Есть такая.

— Слушаю.

— Электростатика, — сказал Ерёмин.

Он узнал об этом две недели назад, совершенно случайно, и запомнил именно потому, что у него была привычка запоминать всё.

В конце сентября он подписывал справку по допускам на участок сборки и между делом послушал, как начальник службы входного контроля объясняет сборщику Степанычу, зачем нужен браслет заземления.

«Он после разряда работает, — говорил Кузнецов. — Вот в чём вся подлость. Работает неделю, месяц, два. А потом от вибрации дырка растёт, и он отказывает. В воздухе».

Константин Борисович тогда прошёл мимо, кивнув обоим.

И запомнил.

Он всегда всё запоминал. Это была его профессия.

В ночь со второго на третье октября Константин Борисович Ерёмин зашёл в четвёртый цех в двадцать три сорок.

Это не потребовало ни взлома, ни ухищрений. Начальник службы безопасности имеет право доступа в любое помещение предприятия в любое время суток. Он расписался в журнале у вахтёра — «проверка режима», как расписывался раз пятнадцать за год, — и прошёл в цех.

Ночной смены на участке сборки не было. «Орлан» собирали в одну смену, сборщики ушли в половине восьмого.

Он включил только дежурное освещение.

Работал сорок минут.

Сначала аккуратно, строительным феном на минимальной температуре, отогрел клеевой шов линолеума в углу у четвёртого стола — там, где покрытие подходило к плинтусу. Отогнул уголок.

Медная сетка лежала под покрытием ровно так, как он и предполагал, и уходила к шине заземления коротким выводом с обжатым наконечником.

Он взял бокорезы и перекусил её в двух сантиметрах от наконечника.

Развёл концы пальцами.

Потом нанёс из тюбика тот же клей — банку он взял в кладовой у ремонтников, там стояла та же марка, — прижал линолеум, накрыл куском фанеры и придавил двумя ящиками с крепежом, которые стояли рядом.

В два часа ночи он вернулся, снял груз, убрал фанеру, протёр пол и вынес ящики на место.

Шов был идеальный.

Уходя, он погасил дежурное освещение и расписался у вахтёра на выход. Общее время нахождения в цеху — три часа двадцать минут, «проверка режима, замечаний нет».

Он был доволен.

Не потому, что сделал подлость, — эту категорию, как уже сказано, Константин Борисович не использовал. А потому, что решение было изящным.

Он никого не подставил. Он никому не навредил физически. Он не подбросил улику, которая указывала бы на конкретного человека, — наоборот, он сделал ровно то, что оставляло вопрос «кто?» без ответа.

Он просто дал технической комиссии дверь, в которую ей хотелось войти.

Дальше оставалось подождать, пока они её найдут.

И вот тут Константин Борисович допустил единственную мелкую неточность, которую впоследствии сам считал досадной: он подождал четыре дня и начал нервничать.

Комиссия шла по версиям в том порядке, в котором их записал Кузнецов: софт, сборка, инерциальный блок, элементная база. Про контур заземления там не было вообще ничего — в первом протоколе про антистатику не сказали ни слова.

Шестого октября Константин Борисович, пользуясь служебным положением, снял копию с рабочих материалов комиссии. Он имел на это право: режимная тема, служба безопасности обязана контролировать обращение документов.