Луций чуть щурится — солнце уже яркое, но ещё достаточно низкое, чтобы заглядывать в окна. Приветствия произнесены, забота о гостях выказана, можно говорить о делах. Приор ещё раз оценивающе пробегается взглядом по собеседникам.

Теодор из Мунстера — недавно был вообще почти отсюда, из Росса. Ещё нестарый воин, на левой руке змеится уродливый шрам — кто-то достал его сквозь щит. Мантия фиолетового цвета — мешали синий с пурпуром! — из местной драгоценной шерсти, но изрядно ношена. Известно, что он бывший варварский король, которому ирландский принцип «аббат старше епископа» оказался не указ. Окормлял монастырь здесь, в Диведе, но с братией жил недружно, зато горожанам Моридуна пришёлся по сердцу. Здесь его знают и, похоже, любят. Когда ссора с местным правителем стала, по мнению аббата, невыносимой, монахи ушли, а этот, вот, вернулся. Сопроводил насельников на новое место, после чего сообщил, что не может бросить без свою прежнюю паству, и был таков. По ирландским торфяникам шёл одвуконь, по морю на кожаном поплавке-куррахе, по диведским холмам на почтовой двуколке. Ещё и шутит:

— Хорошо, что я невысокий и худой, не тяжелей стандартного почтового тюка.

Может быть серьёзным противником. Особенно неприятно, что Теодор, будучи в городе, читает проповеди на латыни, но тут же разъясняет трудные места на ирландском. Луций так пока не может. С другой стороны, гаэльский епископ может стать союзником: вполне возможно, что под омофором Папы ему окажется удобней. Луций и сам не против стать епископом Диведа, но если не будет другого выхода — можно и поделить епархию.

Совсем по-другому смотрится епископ Города Легиона.

Роста он тоже невысокого, но плотный, улыбчивый, подвижный. Ему не стоится на месте — то начинает ходить из стороны в сторону, то просто переваливает свой вес с ноги на ногу. Облачение настолько скромное, насколько вообще сан допускает, коротковатый плащ-пенула из некрашеной шерсти, только широкая фиолетовая полоса по нижнему краю напоминает о епископском достоинстве.

Гордыни в нём, впрочем, довольно на пару патриархов — именем он себе выбрал «Урбан». Отец Луций вздохнул. Когда-то все признавали, что Urbs, Город с большой буквы, в мире может быть только один. Потом император Константин рассорился с римлянами и построил себе другой Город. Второй, Новый, но Рим же! Ныне же Город, с которого всё началось, стоит с разрушенными стенами и разбитыми акведуками, жители жалко жмутся к Латеранскому дворцу, а город используется как каменоломни. Не только римлянами. Надо строить Святую Софию — римляне присылают порфировые колонны от очередного языческого храма. После аварских камнемётов в Константинополе не хватает черепицы? Римляне обдерут нежилые дома и пришлют.

Библиотеки, правда, стоят — те сокровища, которые не отобрали варвары, а потом и восточные римляне. Они понемногу уходят — редко от пожара или кражи, куда чаще от сырости и небрежения. Сейчас же старые рукописи, не глядя на содержание, стали выскабливать ради текущих записей канцелярии.

А вокруг Святого престола ходят, приглядываясь к горлу истинной веры, ереси.

Или — вот такие, в коротких плащах, добродушные епископы, что прокручивают чётки без молитвы, пальцы разминают, словно перед дракой. Урбану есть за что биться — правила италийской церкви его не устроят. Дело вовсе не в дате празднования Пасхи, которую в Риме рассчитывают более сложным способом. Урбан не пострижен в монашество, женат, и твёрдо рассчитывает не только на то, что его кафедра останется за старшим сыном, но и на канонизацию — то есть настолько пелагианин, что не осознаёт этого.

Одно хорошо, оба настолько заняты вопросом об ушастой сиде — возможной крещёной богине, что походя признали право отца Луция на пребывание в Моридуне. Мельком отметили, что нынешний папа опять лезет в чужой диоцез, как папа Григорий полвека назад, но это мелкий вопрос, который можно обсудить и потом.

— Крещёная Немайн, это неплохо, но больше для местных ирландцев. — рассуждает Урбан. Подошвы его сандалий громко хлопают по плиточному полу — опять не сдержался и начал бегать от стены к стене. — Вот вопрос: насколько мы можем её считать её нашей Неметоной или Немезидой? Храмы язычники им строили «на троих»…

Отец Луций улыбнулся и промолчал. Он убедился, что Флавия Немайн — человек, хотя бы в определении Блаженного Августина, но почему не дать другим намотать несколько кругов по ложному следу? Он вступит в состязание позже, свежим против усталых.

— Сначала нужно убедиться, что она вообще сида, — заметил ирландец. — Подробно рассмотреть, да и поговорить хоть немного. Знавал я, знаете ли, людей, которые на сидов весьма и весьма смахивали. Да у нас, считай, каждая знахарка хоть каплю их крови, да имеет.

Луций пожал плечами.

— Знаю такую. Поступила к сиде в ученицы и пока довольна. Дочерей, правда, пристроила учиться на механиков.

Урбан бегать не прекратил, но чуть замедлился. Выдал серию щелчков чётками — точно дятел простучал.

— Механиков? Интересно, да… но неважно! Вы не понимаете! У нас до сих пор по горам и холмам язычники службы служат, и сделать ничего нельзя. Потому что Неметона собой освящает текучую воду и яблони. Нашёл в лесу дичку, медное колечко на сучок надел — капище готово. Хочешь, молись, хочешь, жертву режь или в землю закапывай. Причём молиться можно любым демонам, Неметона у них обязательный посредник. Приезжаешь, бывало в холмовое сельцо, а там у священника при церкви яблони растут. Вкусные, говорит. Угощает радушно. Не поймёшь, то ли неверный в общину пробрался, то ли, действительно, яблоки любит.

Луций отметил: его ушастая знакомая яблочный отвар пьёт с удовольствием. Аж щурит глаза и задирает вверх уши.

Урбан нервно хохотнул и вытер полой короткой пенулы лоб.

— Понимаете? Римский сенатор, если ударится в язычество, пойдёт к вам же в библиотеку, «храм муз» же. Так сколько их осталось…

— Библиотек? — Луций нарочито округлил глаза.

— Язычников. Сам говорил, библиотеки опустели. А в холмах народа полно, как до чумы. — Урбан содрогнулся. Прибавил. — Как бы Господь новую не наслал, за грехи наши. Только если это действительно Неметона крестилась… Всё, шабаш. В смысле, шабаш закончился. Нет смысла колечко яблоне надевать или петуха в ручье топить: не получится капища. В церковь иди. В церковь!

Он подхватил со столика кружку модной африканской керамики. Хлебнул, скривился. Вода была разведена не вином, а малость приправлена яблочным уксусом. Ничего, друг, терпи — разговор серьёзный, не время для хмельного.

— Если в церкви драть за требы, сколько братия моего бывшего монастыря, — заметил ирландец, — речке начнут молиться, огню в очаге, венчаться будут вокруг того же деревца. А если ещё десятину брать, как, отец Луций, ваши делают, боюсь, ещё и церкви пожгут.

Плеснул себе подкислённой яблочным уксусом воды. Отхлебнув, улыбнулся.

— Яблочный, — сказал. — Сладкий.

Рассмотрел кувшин африканской работы.

— А ведь местные делают не хуже, — заметил. — В городке при монастыре изрядно наловчились подделывать римскую старину. Не ту, что перед падением, а времён первых цезарей. Одна беда, все или землю пашут, или в легионе служат, или железо куют. Некому горшки делать, приходится из Африки завозить… А ты говоришь, Урбан, людей много.

Епископ Города Легиона только рукой на него махнул.

— Нам надо с этой… сидой, вот! Повидаться. Хорошо бы и поговорить. Обращение Бригиты позволило крестить Ирландию быстро и почти бескровно. Немайн, даже если она не Неметона, наверняка открывает возможности не хуже. Нужно не отпугнуть. Привязать выгодой и лаской. Да хоть епископское место дать, как Бригите. Вон, Моридун у нас свободен… А уж как ей будет хорошо! Народ знакомый, и доход пойдёт, и мудрость её выслушают, даже на соборах. Куда лучше, чем доедать в холмах последний ячмень.

Луций и ирландец, имя которого приор, наконец, вспомнил — звали его, как нынешнего папу, Теодором, переглянулись. Преосвященный Теодор положил руку на место, где в бытность воином носил меч. Луций просто, разминая пальцы, несколько раз сжал и разжал кулак.