— Не положено. Дальше вам уже не к нам, в курьерскую, а в службу перевозки тяжестей.

— Так они даже не на лошадях — волами свои фургоны тягают. Это когда письмо, выходит, дойдёт до Гвента? Недели через две?

— Если ночами ехать, то всего дней десять. Но это двадцать денариев сверх обычной цены.

— Ну хоть разок?

— Хочешь, чтобы подо мной колесница развалилась? Или лошади надорвались? Хороший колесничный конь, между прочим, десяток солидов стоит. Мне столько за год платят…

Зато контора менялы нисколько не поменялась, разве что внутри не было скучно: Данхэм ап Моркан уверенно торговался с корабельщиком. Среднего роста, плотный, в характерной для всех моряков-северян одежде. Кожаные штаны, короткие, до щиколотки, несшитые сапоги: даже если вода проберётся внутрь, всех хлопот — распустил шнурки и суши. Всё добротное, но вдосталь ношенное.

Узкий красно-оранжевый плащ скорее напоминал куртку, и был прихвачен единственной фибулой в виде сцепившихся в драке рысей: для северян две фибулы это не по-офицерски, а по-женски. Немайн невольно улыбнулась: она как раз собиралась прикупить к церемонии алый бирри, для которого статусных застёжек не требовалось вообще.

Впрочем, это не помешало её оценить тонкую работу и стиль… Вендельский звериный стиль. Рука невольно дёрнулась к месту на левом боку, где висеть бы спате. Вот только рано орать: «Держи прознатчика норманнов!» Этот мир ещё не знает ярости северных людей. Германцы искренне считают самыми яростными воинами себя — готов, что на равных стояли против гуннов или римлян, франков, которые терпят поражение разве друг от друга, лангобардов, что грызут Италию, как собака кусок мороженой рыбы: вроде и понемногу, а что осталось-то? И саксов.

Тех, с кем говорить принято разве пением стрел. Тех, с кем без толку преломлять хлеб — зарежут что хозяина, что гостя. Тех, кого здесь считают слишком зверьми, чтобы нести им слово Божие… и кого один из недавних римских пап, каламбуря, назвал «не англами, но ангелами», велел крестить… после чего послал миссию в королевство заселённое ютами.

Они считают себя самыми сильными и свирепыми, не подозревая, что они — только очередная волна, выкатившаяся на берег цивилизации, и что в затылок им скоро пойдёт другая.

Если её не удержат вот эти ребята.

Которые, здесь и сейчас, кормят свои семьи и таскают на север и восток чудесные местные товары, слишком дорогие, чтобы их хватило на всех, и слишком прекрасные, чтобы их не жаждать. Их, жителей торговых городков и эмпориев севера, убьют и ограбят первыми. Скоро. До того, как викинги сожгут первый ирландский монастырь…

Нынешний купец о печальной участи не подозревает. Наоборот, озаботился тем, чтобы смотреться солидно, потратил время, чтобы тщательно подстричь и вычесать светло-русую бороду. Явно часто бывает в местах, где представительный вид дороже рекомендательных писем и разрешительных грамот. В рядах береговой охраны он бы не смотрелся, эти бороду бреют, а если зарастают в плавании, так им на их дубовых скорлупках не до расчёсываний. Зато на тех, кто, бывает, выгружает товар в неположенном для торговли месте чтобы обойти таможню, купец ну очень похож. Разве светло-русая масть в Моридуне редка.

Рядом с обсуждающими дела солидными мужами нашлась и подруга. Ангарат ожесточённо царапала дощечку тростниковой палочкой. Рядом лежало две сломанных. Немайн заглянула ей через плечо.

Задача, сугубо практическая: если на моридунскую ярмарку прибудет купец и возжелает поменять ярмарочные деньги Толосы, с каким дисконтом по отношению к номиналу их следует принять, дабы не понести убытка и не совершить греха ростовщичества? Сама ярмарка в Толосе две недели как закончилась.

— Привет, — прошептала дочь аргентария. — Вот, мучаюсь. Если без греха, то нельзя скинуть больше, чем восемь процентов. А к следующей ярмарке деньги потеряют все десять, и я остаюсь в убытке!

Немайн помотала головой.

— Как думаешь, менялы в Толосе примут сейчас ярмарочные деньги иначе, чем по цене обмена в начале новой ярмарки?

— Я не знаю.

— А я знаю: точно нет, потому что сейчас на них купить ничего нельзя, вся их ценность — в будущем году. Так что минус десять процентов к номиналу сразу. Они уже потеряли цену, и этот дисконт — не грех, а принятие честной цены.

— Верно! — оглянулся Данхэм. — И, внучка, а почему ты берёшь допустимую резу по норме для местной торговли?

— Так мы же… Стойте! — Ангарат обхватила голову руками. — Толоса за морем. Чтобы поменять их деньги на товар, нужно туда плыть! Кодекс Феодосия позволяет для вкладов в морскую торговлю двенадцать процентов прибыли. Двенадцать, не восемь. Значит, всего дисконта двадцать два процента от номинала.

— Доход надо считать не от того, что кто-то когда-то назначил, а от «честной цены», — заметил купец. Говорил он на неуклюжей, но бойкой латыни.

Сцепил руки за спиной, чуть прошёлся. Пояснил, точно наставлял неопытного приказчика.

— Сначала считаем «честную цену». Всегда. Расчёты ведём от неё — все те, что для себя. Покупателю ради торга врать можно, себе — никогда. Обернуться не успеешь, как прогоришь. А для вашей церкви сойдёт и от номинала посчитать. Если что не так, сказать, что была добросовестная ошибка и сделать пожертвование.

От него пахло морем: дёгтем, солью, кожей.

— И твой допуск на ярмарку будет принадлежать местной церкви, — заметила Немайн. — Несмотря даже на то, что у тебя на шее молот Тора, а не крест.

И ухом дёрнула.

Тут его, ухо, и заметили.

Раньше, пока Немайн ходила с босой головой, уши было видно издали, волна красных волос только оттеняла длинные треугольники. Сейчас оба уха прятались под перевитым лентой валиком, взгляд их цеплял не так сильно, лебяжьи перья, украшавшие валик, притягивали его больше.

Огромные глаза, крестик с красной каплей посередине… Сейчас Немайн скорее напоминала сошедшую с фрески великомученицу, чем славную соседку из-под холма.

Хорошо хоть для северян их альвы — те, кто всегда за углом. Ну, вот эта вышла, встретилась. Редкость, но не лицезрение того, кого нет. Немайн улыбнулась, уже осознанно пошевелила ушами и продолжила:

— Так хитрить ради меньше чем двух процентов прибыли из двенадцати — себя не уважать. Кроме того, церковь-то обмануть можно, Бога — нет. Проще, если так уж хочется обойти процент, заключить здесь же контракт на поставку из Толосы в будущем году чего-нибудь ликвидного по очень сходной цене. А если очень не хочется брать временные деньги — что ж, можно предложить принять их по весу серебра.

Купец всё ещё таращил глаза на уши, но спорить ему это не мешало.

— В ваших денариях серебра поменьше, чем в тех ярмарочных.

— Две унции на сорок штук, — сообщил аргентарий. — Совсем не так плохо.

— Ну да, денарий стоит медяк.

— Зато на них можно купить шерсть. Или уголь. Или слиток железа. Или солдатский плащ с капюшоном. Или платье. И они не теряют цену между ярмарками.

Купец пожал плечами.

— В Толосе между ярмарками всё равно ничего, в общем-то, и нет.

— А у нас есть!

С Ангарат никто спорить и не стал.

Во-первых, девчонка, мелкая, делу только учится.

Во-вторых, правду сказала.

Купец закончил обналичивать переводное письмо и замер в дверях, крутя в пальцах кошель с только что полученными денариями. Казалось, он вот-вот спросит, вправду ли тут альвы по улицам ходят, но передумал — видимо, решил, что лучше не знать.

Немайн начала было объяснять, зачем ей нужна Ангарат, когда досточтимый Данхэм вздохнул, поправил пояс. Бросил взгляд на левую руку, на которой, кроме личной печати на указательном пальце — золото и резной сердолик, был и куда более скромный перстень городского аргентария, что еле влез на мизинец. Ребро его ладони ловко поддело горку табличек. Отточенным движением аргентарий переложил текущие записи на соседний стол, даже не взглянув — видно, делал это тысячу раз. Так же привычно передвинул массивный письменный прибор. Поймал задумчивый взгляд сиды. У неё, в феодосиевом кабинете, точно такой же стол с ящиком под столешницей. Чтобы залезть внутрь, нужно поднять столешницу — при этом всё, что на ней, полетит на пол.