Одиночество — наказание. А за что — я не ведаю…

Ночь окончится. Боль останется. День сначала закружится…

Одинокими не рождаются. Одиночеству учатся.

Роберт Рождественский

Моридун. Фабрика. Мансио. Форум.

В обитель огня, дыма и грохота Немайн пришлось идти всё-таки одной. Мастерские ловко прятались за нарядными домами главной улицы. Вот место, где — недели не прошло! — жена водопроводчика обвиняла ушастую сиду в воровстве детей и требовала отдать её ребёночка.

— Плавка сейчас не идёт. Печи перебираем.

Лорн словно бы извинялся за то, что его владения дымят и грохочут чуть слабей, чем могли бы.

Немайн в ответ только руки потёрла.

— Значит, их можно осмотреть изнутри!

На самом деле особой радости от необходимости лезть в примитивную сыродутную печь она не испытывала. Но надо же знать, на что можно рассчитывать в этом времени и в этом городе? Хоть посмотреть, что за огнеупор тут используют.

Впрочем, не пришлось. Картинка была настолько знакомая, что вызывала умиление. Хотелось подойти к высоким печам, охлопать их бока из светлого, но закоптившегося кирпича… Купольные! Она их, рабочие, хорошо помнила памятью из двадцать первого века. Там она видела их отнюдь не у реконструкторов. Сперва в универе, и на практических занятиях будущая Жрица вполне неплохо с ними управлялась. Потом — и кое-где на производстве. Для плавки некоторых чугунов и бронз она всё ещё достаточно хороша.

Разумеется, здесь не было рельсов и вагонеток автоматической системы загрузки рудой и топливом. Здесь не улавливали газы, чтобы изъять из них всё полезное и вредное, прежде чем выбросить в трубу. Да местные печи сами и есть трубы — высокие, опутанные бронзовыми трубами и мехами. Если римляне придумали, как заставить речку поработать молотом, глупо было предполагать, что они не приспособят её качать меха.

Остальное было на месте. Вместо монитора с картинкой или, как на старообразной установке в универе, смотрового стекла — дырочка, смотреть на живой раскалённый металл. Сейчас она показывает темноту. Вместо заслонки крана — дырка, которую потом попросту заткнут огнеупорной пробкой. Выше — отверстие для выпуска шлака. Внизу — дверцы, сейчас распахнутые, под ними — бассейн без воды.

— Меняем футеровку, — сообщил Лорн, объясняя копошение сравнительно чистых, в форменной одежде, рабочих. Он, похоже, наслаждался тем, что говорит с дамой о своём ремесле по-настоящему — и его понимают. — Это ежегодное: надо освободить место на складах, из Корнуолла подвезут песок и глину.

Замялся, и на всякий случай прибавил:

— Правильные песок и глину.

Немайн кивнула. Память Жрицы ехидно напомнила, что, получив корнуолльскую глину, большинство попаданцев задумалось бы о фаянсе и даже фарфоре… Нет, вот эти печечки для цивилизации куда полезней.

— Повторные плавки пробовали?

— Так здесь только повторная и идёт. После сортировки разбираем осколки сыродутной крицы на сорта — и сюда. Будешь смотреть, как это делается?

Немайн уже поняла, что учить этих людей другой металлургии — только портить. Показать тигельный процесс — да, но и только. С остальным разберутся сами, да получше неё: до сортировки кусочков разбитой крицы по качеству Жрица бы точно не додумалась!

Работёнка та ещё, особенно если кусочки мелкие. Примерно как у Золушки с её перебиранием зерна.

— И этот перебор — женская работа. Я угадала?

Лорн кивнул.

Вот и верь сказкам и перевравшим старину сказочникам. Золушка-то… не в древесном ли угле была перепачкана?

На участке переработки руды грохот стоял — никакие прижатые уши не спасали. Затыкать надо!

— А чем сейчас занята мастерская⁈ — Немайн порадовалась своему новому голосу, тоненькому, но сильному. Этот пробовался через любой стук и лязганье.

— Перебором и занята! Крицы разбиваем молотом! Обломки сортируем! Плавить будем потом!

Немайн кивала. После сыродутной плавки крицы выходят пористые, как губка, и шлака-«стекла» в них едва не половина.

— А сыродутные печи⁈

— Их тут нет! При шахтах! Сюда крицы подвозят, руду дорого!

И уголь дорого. Ещё древесный уголь хрупкий, очень плохо переживает дорогу. На тряских ломовых телегах — крошится, в мешках на речной барке — отсыревает.

Немайн не без удовольствия заметила: вот здесь от неё польза будет. Пора местным переходить на кокс. Дольше горение, выше температуры, удобнее транспортировка — и с теми же купольными печами можно будет добиваться куда большего. Это — тоже потом. Сейчас важно, что предприятие может уже теперь. Важно, что оно стабильно работает.

На языке поселился вкус угля, дыма и железа — кислый, неприятно схожий с вкусом крови. Вот и участок, где перебирают разбитые крицы. Да, Золушки. Траурного цвета покрывала-мафории, серые до черноты платья. Руки в бесформенных лохмотьях. Лица у одних прикрыты, иным беречь особо нечего, иным, кажется, всё равно. Зато движения — отточенные, вымеренные, стремительные. Безошибочные. Никакой автомат так не сможет. Немайн аж залюбовалась.

На неё саму посматривали с интересом, но и только. Подвижные уши, большие глаза, множество слухов — сказывались. Но здесь была их работа, и дело было важней.

— Лорн, — шептать так, чтобы начальник мастерских расслышал, не получалось. Пришлось говорить не слишком громко. — Я понимаю, что твоей дочери тут не работать, но на руках должны быть рукавицы, а не рваные тряпки. Какие-нибудь трёхслойные конопляные… да крапивные, наконец. Если у работниц нет денег, пусть коллегия озаботится.

— Конопляные есть, — буркнул трибун-оружейник. — Только выдавать — без толку. Большинство, получив новые, носят их вне работы. Или продают.

Немайн недовольно прижала уши, чуть наклонила голову.

— Лорн. Всегда найдутся желающие угробить здоровье и красоту за обрезанный обол. Отчисли парочку таких от коллегии, всё равно от них добра не будет. А ещё, чтобы искушения не было, выдавай новые рукавицы взамен изношенных.

Начальник мастерских молчал.

Просто молчал.

Даже не сказал, что дорого или хлопотно.

Немайн вспоминала, как этот же человек был готов ночевать на полу под дверью незнакомой ушастой девицы, только чтобы соблюсти понятия о приличии… Глянула на палец с центурионским кольцом — прежде там красовалось рубиновое. Сообразила: она натолкнулась на водораздел, который, быть может, и угробил империю. Который, быть может, угробит и Моридун. Она, девица-в-беде, была девицей из титулованного сословия, honerati. А за разборкой руды сидели девки из humiliores, малого люда. Даже не honestiori, «почтенные».

Средневековое определение — «подлого» люда — на латыни ещё не прозвучало, но хватало и старины. Довлело банальное высокомерие успешного человека по отношению к неудачникам там, внизу.

Немайн вздохнула. Ещё раз изучила простое, без камня, золотое кольцо. Она могла и ошибаться. Возможно, начальник мастерских просто не любит, когда чужие лезут в его заведование и пытаются командовать.

— Это был совет, Лорн, — сказала, как могла мягко. — Не мне лезть в твою епархию и указывать, что и как делать. Покажешь мне следующий участок?

Досточтимый Лорн улыбнулся и повёл её дальше — туда, где большой молот вырубал из заготовки чешуйки для панцирей.

Поздние летние сумерки упали на предместье Моридуна, как сокол на добычу. В бывшем кабинете императора Феодосия продолжает гореть свеча. На столе — две раскрытые книги, лист пергамента, чернильница, тростниковое перо. Рыжая девушка удобно устроилась за столом, водрузив ноги на перекладину между боковых опор. С её ростом — очень удобно! Только ей не читается, не пишется и не чертится. Она опустила подбородок на переплетённые пальцы, локти упёрла в столешницу — идеальная поза для задумчивой грусти. Взгляд её блуждает по комнате, время от времени упираясь в сгущающуюся синеву за узким окном-бойницей.