Вот бегает со стороны на сторону Эйлет: от батюшки с матушкой к холмовой-ушастой и обратно. Тоже наполовину своя, наполовину чужая, как Вивиан, но это считается. Древние говорили: «тот не король, у кого нет заложников в цепях». Цепи вышли из моды, но семьи и клики, как прежде, меняются людьми и разрешают разделённую верность — именно для того, чтобы не нуждаться в закованных пленниках.

А вот как сама сида воркует с трибуном Лорном, любо-дорого посмотреть. Если припомнить, что он вдовец, а «первая подруга» сиды — его дочь, интересненько получается. Нет, сейчас эти двое очень чинно ужинают, заодно обсуждают какую-то бронзовую отливку. Увлеклись, и уже не особенно замечают выпавших на этот ужин сотрапезников, как и вкус блюд, приготовленных со всем старанием под личным присмотром хозяйки. Лорн забыл о Гвен, которой должен бы помогать за едой — только она перебралась с кубком, вилкой и ложкой в тарелку его дочери и решительно поддерживает подругу в споре с Вивианой. Немайн, увы, запямятовала об Анне. То-то Давидова Глэдис разглядывала сцену с удовлетворением мастера, сотворившего шедевр. На возрастную ученицу сиды смотрела едва не с жалостью, это на Анну филиа Иоаннис, лучшую волшебницу провинции!

С её позиции это так выглядело, что Анна потеряла своё ремесло и пошла, по сути, в почётные прислуги. А происходит из механиков! При этом её дочери нахватаются от сиды не меньше, а Лорн и Ангарат, того и гляди, станут семьёй в самом узком смысле…

Анна ухмыльнулась ровеснице весело и нагло. Глэдис может играться с рассаживанием гостей, а только того не понимает, что в семье она скоро окажется младше собственных дочерей. Тулла выйдет за своего помещика и будет у неё собственный дом и много-много служивой родни, что будет оставлять своих кровиночек под защитой её мужа. Ничем не хуже хозяйки почтовой станции будет, только люди вокруг сплошь родные да знакомые. Если не пересобачится с мужниной роднёй, хорошая у неё будет жизнь, и власть кое-какая тоже. Эйлет уже носит плащ с таблионом, и нашивка будет быстро меняться, показывая рост. Формально дочь останется равной матери, а на деле? Раз уж досточтимый Давид решил делать из дочери наследницу — слушать она будет его, а не мать. А ещё будет слушать ушастую сиду, у которой таблион тоже со временем поменяет цвет и вышивку — а нет, так поменяет вес. Вон, когда-то за место в городских куриях дрались, а теперь это тяжкая повинность. Настолько, что на востоке куриалов насильно прикрепляют к их сословию, а в Моридуне городской совет никто не смеет называть курией: там приличные люди работают, а не какие-то там… куриалы. Бывает и наоборот. Аргентарии некогда просто работали с серебром — даже не золотом! — и числились на палец выше медников. А теперь они чеканят, меняют и хранят деньги, и хоть их дело многие считают нечистым, уж силы и влияния им не занимать…

Дочери же Анны станут механиками, но каждым уроком у великолепной и великодушной Флавии Немайн будут обязаны маме. Она надеется, что ей никогда не придётся тыкать им в лицо этим обстоятельством, но так будет.

Тут её, замечтавшуюся, дёрнули за рукав.

Как раз одна из тех, о ком она размышляла. Эйлет. Эта улыбалась по-доброму.

— Мама просто не знает, — сказала она. — И у Защитника на церемонии обретения клинка она сегодня не была. Ей рассказали, но это не то. Она не видела, как милая-ушастая-молоденькая в дешёвенькой одёжке, чуть лучше, чем то, что берут рабам, за один шаг превращается в могучую-прекрасную-вечную, которая неважно, во что одета. И точно так же, после церемонии, обратно. Шаг — и снова милая-безопасная-своя. Она очень хорошо умеет различать дом и службу. Надеюсь, я со временем выучусь такому. Ну хотя бы на полстолько такому…

Полезла вилкой на половину тарелки Немайн.

— Сида объела мою сестру, так что это месть.

После того, как подали ежевичные меренги на меду — лакомство, которое подают когда нужно подчеркнуть преемственность старой западной империи или связь с восточной — те, кто не собирался ночевать, принялись расходиться. Лорн увёл дочь, которая на прощанье помахала рукой — совершенно римским и совершенно точно подмеченным у сиды жестом.

Ушёл в свой кабинет, хоть немного ещё поработать с отчётами и счетами, сам досточтимый Давид. При этом буркнул, что пора Кейра простить и допустить в дом, а то ужин без гостей в девичник превращается. Глэдис вздохнула — и привычно, движением брови, увела за собой полудесяток дочерей.

Нет. Поредевший полудесяток.

Эйлет, дочь в плаще с таблионом, осталась со свитой сиды. А ведь Анна её мамашу не проклинала, даже вслух ничего не пропела — а вот, уже сбывается. Немайн, выходит, просто самим присутствием передаёт немного силы. Ну, от того, что девица посидит с подругами и послушает сиду, ничего дурного не случится. Нужно только впредь быть более осторожной.

Эйлет поймала взгляд, пожала плечами.

— Что мне там делать? Вышивать?

Вскинула подбородок совершенно немайновским движением, зашагала со всеми к бывшему императорскому кабинету, сейчас служащему комнатой Немайн, но у двери притормозила и пропустила Анну вперёд. Как и должно.

Эйлет может быть более титулованной, Ангарат — первой подружкой, Вивиана — сестрой-воительницей. Только они все чьи-то. Первый две — дочери отцов, третья — воин Защитника.

Одна Анна ни от кого, сама пришла, от себя лично. Она для Немайн целиком своя.

Кресло у Немайн всего одно, но пол тёплый — нет, его не топили, не зима, просто вечером закрыли заслонки, не пуская холодеющий вечерний воздух к нагревшимся за день керамическим трубам, ну а ковры и подушки Моридун вывозит. Они хорошие и их много. Ожидая вечернего разговора, сида попросила дочерей досточтимого Давида превратить бывший императорский кабинет в беличье гнёздышко: чтобы мягко, тепло, без обид и спора за места. Всё сделали, да ещё и горячий кувшин с травяным отваром оставили. Анна чуть принюхалась. Ромашка, сушёные ягоды тёрна и шиповника, и чуть заметный дух мёда. Да, почтовые служители расстарались.

— Устраивайтесь, дамы, — сказала Немайн. — Вот правда, совершенно не ждала, что доведётся собрать чисто женскую компанию.

Вивиан отцепила ножны от перевязи, аккуратно пристроила меч на пустую столешницу, словно задавая тему разговора.

Ангарат, как самая шустрая, и подушку себе подгребла первой, и в шерстяные покрывала завернулась — и сразу перешла к обвинениям.

— У тебя длинней! — она ткнула пальцем в меч, едва уместившийся на диагонали стола. — А для Немайн что, длинного пожалели? Или не осталось?

— Язва ты. — констатировала Вивиан. — Она сама выбирала. Ещё и из простейшего дела, приобретения дорогой вещи при свидетелях, устроила то ли языческий ритуал, то ли политическое действо.

Ангарат встречными обвинениями сбить с курса нельзя. Похоже, риторику она понимает как военное искусство, и применяет с изяществом стенобитного тарана.

— Из семи коротких! Я сама видела!

Немайн налила в расписную чашу из белой корнуолльской глины ароматный напиток, протянула ей.

— Вот недостаток любого публичного действия, включая самые важные ритуалы: публика поймёт не так. Ангарат вот поняла так, что то ли меня обделили, то ли страна на оружие оскудела. Что не так.

Девочка насупилась.

— Я — не публика! Я дочь начальника оружейной фабрики! Я росла среди клинков, пока меня деньги считать не загнали! То, что тебе предложили, очень достойно по металлу и работе, но одной длины. Довольно короткое. Пехотные клинки, Флавия Немайн.

Немайн уселась на подушку, точно на стул. Анна улыбнулась этому непринуждённому проявлению древних привычек: римляне-то приучили всех, коли уж дадут ковры да подушки, возлежать.

— Спасибо, что защищаешь меня, Ангарат филиа Лорн. Только длину я выбрала сама — внизу, в оружейной при дворцовых складах. Мне нужен не пехотный меч или всаднический, а свой. Тот, что будет по росту, по руке и по душе. Да и вообще, не женское это дело, длиной клинков мериться.