Колесница входит в последний поворот. Немножко неприятная часть дороги: по правую руку тянется стена старого римского форта, логово младшей вексилляции Второго Августова легиона. Баллисты простреливают полста метров дороги перед воротами города, и будь на месте Анны вражеское войско, оно не могло бы даже подойти к воротам Моридуна, не получив залп почти в упор. Анна невольно вздрогнула, представив, как баллисты превращают дорогу в кровавую кашу. Она всегда чувствовала себя в безопасности под защитой легиона, да и кровь видывала не только при лечении больных, но ожидание встречи с самой Немайн рисовало перед глазами картины, какие сочтёт привлекательными разве богиня войны, убивающая одним криком тысячу воинов. Ну, или имперская аристократка. «Труп врага всегда хорошо пахнет» — римская поговорка.

Стража при воротах проводила Анну и её колесницу привычными взглядами: было уже достаточно поздно, чтобы в город начали пускать повозки, но рано для ломовиков.

За короткой тенью широких арочных ворот города-крепости стоял вечер. Те самые недолгие минуты, когда светило больше не выбеливает краски мира, но вокруг ещё достаточно светло. Анна неторопливо, не выбираясь на главную улицу, повела колесницу к зданию коллегии механиков. Возле логова вигилов стоял, окружённый редкими зеваками, деревянный помост вроде эшафота, но тел в странной конструкции над деревянным люком вроде не болталось — и на том спасибо. Мимо пролетели обрывки разговоров. Таких, что пришлось придержать резвую пару и прислушаться внимательней. Тем более вигилы вокруг «эшафота» были всё больше из баллистариев, считай, те же механики. Да и «зеваки» на поверку оказались из лучших людей города: оружейниками да медиками.

— Запускать сегодня будете?

— Кто вообще называет ЭТО волынкой?

— Ну, орёт она так же громко.

— И мерзостно!

— Какой уксус под рукой оказался, такой и взяли.

— А повару, за то, что не отдавал, в морду?

— А мыло?

— А мыла тоже скоро не будет.

— А если кому крышу пробьёт?

— Надо пережигать больше водорослей на соду. Аптекарские запасы заканчиваются.

— Кто заплатит за уксус? Какой транжира вообще заправляет волынку виноградным уксусом?

Анна улыбнулась. Сиды она ещё не видела, но след был явный. Кто ещё додумается заправить меха зельем для тушения огня? Или запустить сугубо механическую бронзовую трубу петь песню ужаса в небеса? Кто-то ещё верит, что Немайн не та самая?

Ну как тут было не дать людям совета?

— Уксус должен быть яблочным, — заявила Анна.

Даром, что ли, её заставляли зубрить наизусть: «За три священные вещи плати тем, что дышит: за яблоню и за орех, за священную рощу». Дерево Немайн именно яблоня. В давние дикие времена за вырубку виноватого казнили, но мудрые друиды научились умиротворять волшебные силы дешевле: принося в жертву корову. Ещё более хитрые римляне изобрели, как удовольствовать богов свиньёй. Имперский закон потребовал штрафа в один солид — половина цены коровы, зато свиньи в хороший год шли по две головы за золотой.

Один из вигилов замер на мгновение, затем рассмеялся:

— Все слышали? Яблочный! Тогда точно полетит!

Анна тронула лошадей, не ожидая окончания беседы. Сама могла бы пересказать, как вспомнят, что она волшебница, но что на механика её хотя бы начинали учить, да и отец у неё хороший специалист, да и волынка всегда была немного волшебным инструментом, да и придумала штуковину всё-таки сида, пусть и с сенаторским кольцом на пальце, а кто в сидах-то лучше разберётся, чем колдунья с холмовой кровью?

Здание коллегии механиков куда поменьше, чем резиденция вигилов, оружейников или ткачих, зато уютней. Здесь все не просто знают всех — по сути, коллегия это большая семья, входящие в неё роды породнились и сплелись намертво — у всех свои жилища и семьи, но здесь — родное и главное. Потому двухэтажному строению не нужны ни роскошь дворца, ни суровость казармы, ни величественность государственного учреждения. Конечно, коллегия побольше обычной жилой «полоски», но обходится без внутреннего двора и прочей ненужной мишуры. Школа вынесена отдельно, но стоит бок-о-бок, так что новое поколение механиков всегда под присмотром старшего — порой достаточно выглянуть в окно. Так же отдельно устроены колесничный сарай и конюшня.

Анна давно пережила былую обиду, но визиты сюда не любила — как искренне верующий человек может быть недоволен церковью, в которой накурили слишком много благовоний и сожгли много свечей: всё, вроде бы, правильно, а дышать внутри нечем. Потому заезжала, заглядывала — а потом с огромной радостью выбегала наружу, чтобы остатки дел переделать пусть с теми же родичами, да вне слишком тесных стен. Муж Анны не раз говорил, что она перевалила вину людей на ни в чём не повинное строение, на что волшебница только фыркала — и всё равно предпочитала переночевать у знакомых, но не в гостевых комнатах коллегии.

На сей раз всё оказалось куда веселей и интересней, чем обычно. Началось прямо от подъезда: не то, чтобы прежде её встречали неласково, но разницу между «почтенной гражданкой» и всадническим, в большинстве, обществом коллегии понять давали. Негласно намекали, что сама виновата. Мол, нашла бы себе мужа главней себя да не играла бы в главу семейства — так и была бы, не хуже прочих, при золотой печаточке. В общем, продолжали обычную скучную игру в «будь как все», в которой давно не надеялись выиграть. Зато сейчас она, непохожая, очень-очень понадобилась.

При приближении колесницы длинноподолый народец попрятался — исключая школу. В узком портике под синими деревянными колоннами, болтала пара девчушек, хотя как-то невесело. На миг колыхнулась прежняя обида: её-то выперли, а теперь, выходит, опять девиц на учёбу набрали? Колыхнулась и утихла. На кого сердиться? На Немайн, которая пришла только сейчас? Коллегия ведь не сама меняется — приспосабливается к высокой покровительнице.

От входа Анну бросились встречать. Все разом. Самые умные промолчали, но всё равно вышел гвалт.

— Приветствую те…

— Тут такое! Тут…

— Хорошо, что приехала. Нужно…

— У нас сида! Ты же…

Так и завели внутрь. Там и без того была суета. Немногочисленные солидные механики метались по большому залу, натыкались на все четыре угла стола для пиршеств по очереди, ну и друг на друга. Все лампы горят, но окна всё ещё распахнуты, словно в полдень, и мошкара тучами летит на огонь, по стенам и потолку мелькают блёклые тени обречённых существ. Пахнет светильным маслом и горелыми жуками. На полу жирное пятно. Ясно, что пролили, когда в лампы масло доливали, только отчего не подтёрли как следует?

Глава коллегии, который когда-то велел её отцу не мешать женщинам коллегии уговаривать Анну отказаться от пути механика, почему-то устроился здесь же.

— Дед, ты что творишь?

Почерк у главы страшный, и чтобы его разобрать и перенести на пергамент или папирус, нужны помощники. Когда-то эту заботу несли его дети — пока не выросли, не переженились и не приставили к вредному старику уже своих отпрысков.

— Зачем ты стёр доказательство?

— Это не доказательство, а вздор. Теперь я вижу, как надо… Не мешай.

Внук старого механика вздохнул, развёл руками.

— Вот так примерно с тех пор как с Иваном ап Мерфином, батюшкой твоим, поговорил, и сидит. И пишет. Мы за ним не успеваем, а когда просим объяснить непонятное, он тут же стирает табличку и переписывает всё заново. Совсем сида его околдовала. Слушай, ты же в холмовом народе разбираешься? Объясни, что с дедом и как это… лечить. Если лечится.

Анна ещё раз осмотрела картину — и болезни, в общем, не нашла. Глава всегда был таким: не любил объяснять свои решения, от учеников и родичей требовал исключительной исполнительности. Тем, кто жаловался, всегда напоминал: самое трудное и чреватое неприятностями он берет на себя, прочим оставляет ягодки. Насколько эти ягодки терпки, Анна знала по себе, но многие притерпелись — и теперь попросту переживают из-за нового вкуса. На этот раз старик не просто делает крайне нужное, по его мнению, для коллегии дело — он искренне увлечён. Чем? Анна протянула было руку за табличкой, только взять не успела — внук главы перехватил, отвёл в сторону.